Почему не я?
Я давлюсь рыданием, и плечи бессильно опускаются.
Почему? Почему я все еще здесь, а единственного человека, которого я любила больше себя, навсегда стерли из этого мира?
Почему?
Звонит телефон. Я всхлипываю и сквозь слезы смотрю на экран.
Мама.
Я судорожно вдыхаю и отвечаю.
Позволяю себе надеяться, что на этот раз она вспомнит.
— Алло?
— Алло? Кто это?
— Мам. Мам, это я. Ты мне позвонила, помнишь?
— А-а-а, — протягивает она, а я внутренне сжимаюсь, зная, что сейчас услышу. — Мария, милая, можешь принести мне продукты?
— Это не Мария, мам. Это Рут, — шепчу я, крепко зажмуриваясь от душащей меня боли.
Я не произношу следующую фразу, уже вертящуюся на языке. У меня нет сил снова все объяснять. Нет сил в очередной раз делать происходящее еще тяжелее.
Это я, мама.
Марии больше нет.
ГЛАВА 3
ВАДЬКА
Горе странная штука. Клянусь богом, оно разлагает тебя изнутри, и внешне ты все еще сохраняешь очертания прежнего себя, но внутри остается лишь… пустота.
По крайней мере, именно так это ощущается.
В доме слишком тихо, даже когда Лука не спит, толкает свои грузовички прямо в стены и сопровождает игру всеми полагающимися звуками.
Я сижу в гостиной, развалившись в кресле. Когда я только начал работать на Копыловых, это роскошное кожаное кресло — большое, прочное, отлично сделанное — стало одной из моих любимых покупок. В моем детстве семья никогда не смогла бы позволить себе ничего настолько хорошего, и, впервые приехав сюда, мать сразу обратила на него внимание. Задрав нос, она хмыкнула: — Неплохое кресло.
Кресло и правда хорошее. Крепкое. Разношено ровно настолько, чтобы ощущаться моим. Каждый раз, когда мы собирали вещи и начинали все сначала, я перевозил его с места на место.
Раньше я сидел здесь с ноутбуком и работал, пока Мария возилась где-нибудь рядом.
Про мое кресло у нас была старая шутка. Она прекрасно знала, что это мое место, поэтому непременно занимала его сама — забиралась с ногами и смотрела на меня с притворно вызывающим блеском в глазах, если я засиживался за работой допоздна и она успевала соскучиться.
В этом кресле я медленно потягивал спиртное после очередных новостей от Рафаила. В нем же укачивал новорожденного сына, чтобы Мария могла немного отдохнуть, — если мне удавалось уговорить ее хоть ненадолго отдать малыша.
С этим креслом связано столько воспоминаний.
Но сегодня я едва могу вспомнить хотя бы одно.
Я смотрю на пустой стакан, оставленный вчера на маленьком столике между креслом и диваном. До банальности предсказуемо. Умерла жена. Топишь горе и скорбь в выпивке. Перестаешь замечать окружающий мир.