— Вельт, — сказала я громко. — Войдите.

Дверь открылась. Он стоял на пороге, не переступая порога. Запах холодного камня и кожи смешался с запахом мяты. На его запястье под рукавом медленно гасла красная полоса. Она гасла, потому что он не приказывал. Она гасла, потому что он вошел по моему слову, а не по своему праву.

— Здравствуй, — сказал он тихо.

— Садитесь, — сказала я. — У нас разговор про сургуч и печати. И про то, почему подделка под корону сделана в вашем доме.

Он сел на скамью напротив. Скамья скрипнула. Я достала тетрадь, положила между нами оттиск, крошку и письмо тетки. И впервые за утро почувствовала, что разговор будет не про любовь, не про страх, не про брак, а про работу. Про работу, которую я наконец-то делала руками.

Я положила ладонь на тетрадь и не убрала. Он смотрел на мою руку, потом на оттиск, потом снова на руку. Я видела, как он считает варианты, и как каждый следующий ему не нравится.

— Это ваш сургуч, — сказала я. — Домовый. Куплен через кухню восьмого числа. Им же запечатана дверь галереи, где лежит таблица обмена.

— Я знаю, — сказал он. — Я видел печать утром. Я не понял, чья.

— Теперь понимаете, — сказала я. — Кто-то в вашем доме запер находку под вашей же печатью и выдал подделку за кроновую. Если совет послов увидит эту дверь, он съест не меня. Он съест дом. И он будет прав.

Он не ответил сразу. Он поднял мою чашку, понюхал, поставил обратно. Это было мелко, и я это запомнила, но промолчала. Он думал.

— Каэла не ставила, — сказал он наконец. — Я ей верю.

— Я тоже, — сказала я. — Но у нее есть дублер ключа от вашей печати. И закупка шла через ее руки. Если совет спросит, отвечать будет она. А она старая, и у нее внуки.

Он закрыл глаза. Я видела, как он проигрывает в голове допрос. Я видела, как он понимает, что допрос будет не про меня. Он будет про кухню.

— Я заберу у нее печать, — сказал он. — Сегодня.

— Нет, — сказала я. — Если вы заберете сейчас, совет решит, что вы прячете следы. Печать должна остаться у нее. Но оттиск должен лежать у меня. И у вас в тетради. И в реестре дома, отдельной строкой. Тогда совет увидит, что дом сам нашел подделку и сам ее зафиксировал. Это меняет разговор.

Он открыл глаза. В них было что-то похожее на ту же усталость, что была утром, только глубже.

— Вы хотите, чтобы я отдал ей приказ молчать, — сказал он.

— Я хочу, чтобы вы попросили ее молчать, — сказала я. — Через меня. Я ей передам. У меня она не поссорится с собственным домом.

Он кивнул. Потом посмотрел на мою руку, все еще лежащую на тетради.

— Уберите, — сказал он. — Я не трону.