Когда он завязывал узел у меня на запястье, его пальцы задержались на полвдоха, и я почувствовала, как под повязкой клятва на его руке снова потеплела. Неса смотрела в миску. Я не отняла руку.

— Я подпишу отказ вместе с тобой, — сказал он тихо, не поднимая глаз.

Я поверила ему не потому, что хотела, а потому что впервые за день у меня было четыре свидетеля, которые видели то же, что я, и двое из них не были моими. Каэла подвинула ко мне чернильницу. Я подписала первой, Вельт вторым, рядом с оттиском родовой печати дома Нор, темно-синей заплатой на гербовой бумаге. Неса поставила свою подпись ниже, размашисто и прямо, как ставят люди, которым нечего терять.

Я положила перо и впервые за день посмотрела Вельту в глаза. Он не отвел взгляда.

Писец поднял перо. — Ужин, — сказала я вслух. — Потом работа. А утром я напишу Рейне письмо.

И это прозвучало почти как свобода.

Я считала до десяти, пока закрывала книгу дома, и на семи пальцы перестали дрожать. На столе рядом с тетрадью лежал мой отказ, подписанный мной, Вельтом и Нессой, рядом с оттиском родовой печати темно-синей заплатой на гербовой бумаге. Это был мой первый документ, за которым стояла не корона и не род, а я сама и четверо свидетелей из чужого дома.

Вельт сидел на скамье у стены и смотрел, как я перепроверяю подписи. Его левая рука лежала на колене ладонью вверх, и я видела, как под кожей медленно тает красная полоса, которую клятва оставила за день. Он не стал просить разрешения показать мне запястье, просто положил руку так, чтобы я могла видеть, и я впервые за этот длинный день подумала, что он устал не меньше меня.

— Мне нужно вымыть руки, — сказала я вслух. — И записать в тетрадь имена четырех свидетелей, пока я не забыла, кто из них что видел.

Он встал, не загораживая проход, и пошел к двери, но на пороге остановился.

— Я подожду в коридоре, пока ты не закончишь. Если позволишь.

Я кивнула, не глядя, потому что не доверяла своему лицу. У двери он обернулся, и я почувствовала, как он смотрит на мою тетрадь, на отказ, на плошку с остывшим отваром, в которой плавала моя кровь с синяка. Он не спросил, пущу ли его снова, и я была ему за это благодарна. Я слышала, как он прислонился к стене снаружи, как заскрипела его спина о камень, и впервые подумала, что камень холодный, а он все равно стоит.

Каэла принесла таз с чистой водой и чистое полотенце, положила на лавку у двери и вышла, не сказав «не спите допоздна». Мне стало обидно за нее, потому что я уже привыкла к ее ворчанию. Вода была горячей, пахла зверобоем и старой костью, и я оттирала медовые духи с пальцев до тех пор, пока кожа не стала скрипеть. На дне таза осталась желтая пленка, и я слила ее в окно, за которым падал мокрый снег.