— Ужин, — сказала я вслух, чтобы все услышали. — Потом работа. А утром я напишу Рейне письмо.

Я слышала, как Неса поднимается по лестнице, прежде чем увидела ее сапоги на последней ступеньке. Шаг был тяжелый, неровный, будто она несла не только себя, но и чужой приказ. Я отставила миску с отваром и пошла открыть, потому что в этом доме я уже знала: кто приходит молча, тот приносит беду.

За ее спиной стоял Вельт. Он пришел без стука, но и без приказа, просто остановился у двери, и я не поняла, зачем он здесь, пока не увидела его руки. На левом запястье под рукавом проступила тонкая красная полоса, не от пореза, а от клятвы, которая за день съела с него еще один непроизнесенный приказ. Я сжала пальцы под фартуком и шагнула в сторону, давая ему пройти.

— Садись, — сказала я. — Не у стола, у окна.

Он сел на скамью у стены, не за мой рабочий стол. Это было правильно, и я не стала благодарить. Неса осталась стоять, и я кивнула ей на второй табурет. Каэла внесла поднос с хлебом и плошкой горячей похлебки, пахнущей луком и старой костью, поставила между нами и вышла, не сказав «не спите допоздна». В этом доме впервые мне налили, не спрашивая, ем ли я вообще.

Я ела молча, и Вельт ел молча, и Неса кашлянула в кулак, когда ложка задела о край миски. Потом она положила на стол сложенный вчетверо лист.

— От верхового с рассвета, под личной печатью Совницы Рейны. Лично вам, госпожа переводчица.

Я развернула. Письмо пахло чужими медовыми духами, и у меня свело желудок, потому что я знала этот запах по поддельной странице. «Ливея, дочь наша, не заставляй нас сожалеть о твоем воспитании. Вернись на дознание в столицу, пока клятва не сожгла того, кто рядом с тобой.» Я положила письмо поверх книги дома, рядом с записью о воске, и накрыла ладонью, чтобы не смотреть на печать.

— Неса, — сказала я, — ты при этом верховом была?

— Была, госпожа. Принимала у ворот, вела в приемную, видела, как он передал конверт Каэле.

— Подпись свою под этим покажешь?

Она кивнула, достала из-за пазухи огрызок мелка и прямо на обороте моего отказа написала число, час и имя верхового. Вельт смотрел на это так, будто впервые видел, как чужие руки работают на меня, а не против меня.

Я промокнула синяк на своем запястье свежим отваром, и Вельт чуть двинулся на скамье, но руки не протянул. Я знала, что он хочет перевязать, и знала, что не попросит разрешения, потому что просить для него труднее, чем молча страдать. Я сама подвинула к нему бинт и плошку с мазью, не говоря ни слова. Он взял, размотал бинт зубами, потому что руки у него дрожали от усталости после дня, в котором он ни разу не приказал.