Утро началось с того, что ключ от архива не подошел к замку с первого раза. Я повернула его дважды, почувствовала, как язычок встал в паз, и толкнула дверь плечом. Петли скрипнули, и в лицо дохнуло каменной прохладой и старой бумагой. Внутри было тесно: три стеллажа до потолка, низкий стол у окна, за которым едва видно небо, и связки свитков на полу, перевязанные суровой ниткой.

Я вошла и заперла дверь изнутри. Повесила плащ на гвоздь, положила тетрадь на стол, достала из кармана засушенный листик мяты и положила рядом с чернильницей, чтобы пальцы пахли своим, а не чужим. Потом села и три минуты просто смотрела на полки.

Передо мной лежало двадцать лет переписки дома Нор с короной, со столичными канцеляриями, с иноземными дворами. Каждая папка была перетянута тесьмой с личной печатью отправителя, у каждой на корешке стояла дата и имя. Работа, которую я умела делать руками. Никто не мог мне приказать, какую папку открыть первой, потому что я сама выбрала себе эту работу.

Я начала с нижней полки слева. Там стояли самые старые папки, от времени корешки пожелтели, тесьма истрепалась, а на ушках кто-то аккуратно проставил римские цифры. Я сняла первую, развязала узел и развернула верхний лист. Это была опись земельных обязательств дома Нор за позапрошлый год, написанная ровным канцелярским почерком. Я сличила ее с собственной памятью о реестре, который мы с Иво закончили вчера. Цифры сходились до последнего медяка.

Значит, в архиве порядок. Значит, мне не подсунут ловушку в первом же документе.

На третьей папке я остановилась. На корешке стояло имя моего дяди — главы рода Арден. Я не хотела ее трогать. Я заставила себя. Развязала тесьму, развернула верхний лист, и рука у меня не дрогнула, потому что я ждала эту строку.

Внутри лежала копия долговой расписки рода Арден перед короной. Числа были старые, но знакомые: те же, что я переписывала в свой реестр. Под ними, мелким почерком, шла приписка: «Условие закрытия долга — единовременная передача младшей воспитанницы рода в супружество дома Нор с правом отзыва в тридцатидневный срок». Подпись дяди стояла ниже, сухая и привычная, как его голос, когда он говорил «для твоего же блага».

Я выдохнула и перечитала строку дважды, чтобы убедиться, что правильно поняла каждое слово. Потом достала из-под подкладки тетради слепок первой печати послов, приложила его к красному оттиску внизу расписки и сравнила линии. Печать была настоящей. Подпись дяди была настоящей. Условие продажи было написано его рукой.

Теперь у меня в руках был документ, который стоил больше, чем все мои слепки вместе взятые. Корона обещала моему роду закрытие долга. Мой род обещал короне меня. Обе стороны подписали. Я была не жертвой обстоятельств, я была разменной монетой, отчеканенной обеими сторонами сразу.