— Что? — спросил Вяземский.

Не «ты в порядке?». Не «испугалась?». Просто «что».

У него вопросы всегда звучали как начало допроса, даже когда он спрашивал, какая погода.

— Ничего, — сказала я ровно.

Он не поверил. Конечно, не поверил. Вяземский вообще редко во что-то верил на слово. Он проверял. Считывал. Анализировал.

Я поймала его боковой взгляд — холодный, внимательный. Такой взгляд не греет, но прекрасно обнаруживает слабые места. Он уже сканировал меня, вычислял, что именно заставило мои пальцы сжаться на телефоне так, что костяшки побелели.

Поэтому я сделала единственное, что умею, когда мне страшно: стала очень разумной.

Скрин.

И сразу — в рабочий чат. Туда, где я для него «Людмила Сергеевна». Где я взрослая, серьёзная и никогда не закатываю глаза. На бумаге.

Я набрала сухо, ровно, чужим голосом:

Людмила Сергеевна:

Кирилл Александрович, пришло странное сообщение. Скрин. Я не отвечала.

Отправила. Телефон спрятала в сумку так быстро, как будто он мог снова завибрировать и выдать меня по звуку. Или по тому, как дрожат руки.

Вяземский молчал пару секунд. Потом услышала, как его телефон тихо щёлкнул — он прочитал.

И в салоне как будто стало меньше воздуха.

— Уже добрались, — сказал он, себе под нос.

— Кто? — уточнила я, хотя ответ лежал на поверхности.

Он перевёл взгляд на дорогу, а голос сделал ещё спокойнее. Опасно спокойнее. Когда Вяземский говорил таким тоном, обычно следовали увольнения. Или как минимум очень неприятные разговоры.

— Те, кто любит рычаги.

— Рычаги у вас, конечно, прелесть, — я не удержалась. Язвительность всегда спасала меня, когда внутри всё дрожало. — Накладная, коробки, фамилия на стекле. Для человека, который ненавидит хаос, вы устроили ему отличный тур по офису.

Он мельком посмотрел на меня — и я почувствовала, как его раздражение находит цель. Хорошо. Пусть лучше злится на меня, чем думает о том, что я могла бы испугаться по-настоящему.

— Это не офис, — сказал он. — Это цепочка. Документ. Контакт. Человек.

— Людмила Сергеевна — не человек в этой цепочке, — сказала я. — Она имя на бумаге. И, между прочим, очень симпатичное имя, не трогайте.

Он не улыбнулся, но взгляд стал плотнее. В нём появилось что-то, чему я не могла дать названия. То ли одобрение, то ли раздражение. С Вяземским всегда сложно было понять.

— Именно поэтому её не должны трогать.

Вот это было сказано так, будто он не обсуждает. Он фиксирует.

Я бы сказала «милота», но язык не повернулся. Потому что в его голосе не было нежности. Была сталь.

Вяземский уже набирал ответ в чате.

Кирилл Вяземский: