Я попробовала соус и поморщилась.

— Соль.

Он взял ложку, попробовал, не спрашивая. И снова оказался слишком близко.

— Нормально, — сказал он.

— “Нормально” — это ваш максимум? — уточнила я.

Он повернул голову.

— Это мой максимум, когда я не хочу отвлекаться.

— На что? — спросила я слишком быстро.

Он посмотрел на меня. Внимательно. Без улыбки. Без игры.

— На вас, — сказал он.

Слово упало между нами, как монета в пустую комнату: звук маленький, а эхо огромное.

Я сделала вдох и заставила себя улыбнуться, чтобы не дать ему увидеть, как мне это врезалось.

— Тогда вам придётся привыкать, — сказала я. — Потому что завтра вы будете отвлекаться на меня публично.

— Я умею держать лицо, — ответил он.

— Я тоже, — сказала я. — Но у меня лицо честное. Оно иногда выдаёт мысли.

— Тогда думайте меньше.

— Невозможно, — сказала я. — Это моя работа.

Мы поужинали. И вот это было страннее всего: сидеть напротив Вяземского, есть нормальную еду и ловить себя на том, что он здесь выглядит… не мягче. Нет. Он здесь выглядел живее. И это выбивало из равновесия сильнее, чем его холодность.

После ужина он встал и начал мыть посуду.

Я чуть не поперхнулась.

— Вы… моете посуду?

Он не поднял головы.

— Она грязная.

— А я думала, у вас есть охрана для этого.

— Охрана не моет посуду, — сказал он.

— Скучно у вас, — вздохнула я. — Даже шутки нужно согласовывать.

Он поставил тарелку на сушилку и посмотрел на меня.

— Марта, — сказал он тихо. — Завтра будет сложно.

— Да ладно? — я подняла брови. — Я думала, это будет как поход в магазин.

— Сложно не потому, что будут вопросы, — сказал он. — Сложно потому, что вы будете рядом.

Я улыбнулась.

— Опять “рядом”. Вы любите это слово.

— Потому что оно честное, — сказал он.

И вот тут мне захотелось отступить. Спрятаться за сарказм. За действие. За любую защиту. Потому что “честное” рядом с Вяземским — это как открытый огонь в доме, где всё из дерева.

Я встала и прошла в гостиную. Просто чтобы дать себе пространство.

На полке я заметила фотографию. Домашнюю. Не идеальную. Живую. Там был мальчишка — дерзкий, упрямый, улыбка как вызов. Рядом мужчина и женщина. Женщина держала его за плечо, будто знала: этот вырастет таким, что его надо будет держать не силой, а любовью.

Я наклонилась ближе.

И вдруг поняла, почему в этом доме так тихо. Потому что он не про демонстрацию. Он про память.

За спиной послышались шаги. Не тяжёлые. Не демонстративные. Просто шаги человека, который здесь ходит так, как дома.

— Не трогайте, — сказал он.

Я обернулась.

— Это вы, — сказала я.

Он кивнул.

— Значит, это не “домик”, — тихо сказала я. — Это дом.