Мысль врезалась в сознание отточенным лезвием, холодным и ясным:

Он мне нравится.

Не «интригует». Не «полезен». Не «удобен для легенды». Анравится . До тошноты. До головокружения. До того, что вся моя привычная язвительность перестала быть изящным фехтованием и превратилась в clumsy, топорную защиту. Спорить с ним хотелось не чтобы победить, а чтобы он смотрел. Смотрел пристально, безотрывно, вот так, чуть прищурившись, когда в уголках глаз собираются лучики морщин. Сделать шаг было страшно — вперёд, к нему, или назад, в спасительную пустоту. Я слишком хорошо знала, чем заканчиваются такие игры. Осколками. Шрамом на внутренней стороне запястья. И долгими ночами, когда единственным звуком является тиканье часов.

Шаги в коридоре. Твёрдые, размеренные. Кирилл прошёл мимо двери, и я, затаив дыхание, кожей спины ощутила, как он остановился не доходя двух шагов. Не у самой створки, не вторгаясь. Он просто был там. И ждал. Эта проклятая, невыносимая деликатность, которая разбивала в дребезги все мои расчёты. За это я хотела его и поблагодарить, и ударить.

— Мы можем выехать минут через пятнадцать, — его голос пробил тишину, ровный, спокойный, как поверхность озера перед бурей. — Не хочу ловить ночь на серпантине.

— Хорошо, — мой собственный голос отозвался сам по себе, отполированный до механического блеска. — Я почти готова.

Слишком ровно. Слишком бесцветно для существа, у которого внутри бушевал пожар.

Пауза повисла плотной, осязаемой материей.

— Марта.

Моё имя на его языке было не из двух слогов. Оно было тихим взрывом.

Я замерла, пальцы впились в мягкую ткань сумки, ногти побелели.

— М? — выдавила я, сделав из вопроса одно короткое, отрывистое жужжание.

— Ты в порядке?

Вот так. Просто. Без «декораций». Вопрос был ловушкой, замаскированной под关心 (заботу). Он не был рабочим. Не был формальным. Он бил точно в цель — в ту дрожащую, оголённую часть, которую я звала «просто мной». В Марту, а не в ту, кем она притворялась.

Я сделала вдох, чувствуя, как воздух со свистом рассекает горло.

— Да, — солгала я. — Просто собираюсь.

Он услышал ложь. Я знала. Но, кажется, решил не добивать. Не сейчас.

— Я напишу ассистентке перед выездом, — сказал он, и в его голосе появились деловые, стальные нотки. — Чтобы вечером нас не дёргали.

— Конечно, — я обернулась, опираясь на знакомую территорию язвительности. — Даже в глуши ты остаёшься собой. Деловой центр с выездом на природу.

Я услышала его усмешку — низкую, бархатистую, от которой по спине пробежали мурашки.

— Это комплимент?

— Это клинический диагноз. «Хроническая гиперответственность». Не лечится.