— Она у тебя надёжная, — констатировала я, и в голосе прозвучала странная, непрошенная нота чего-то вроде… зависти? К этой чёткости? К этой предсказуемости?

— Да, — коротко кивнул он, открывая мне пассажирскую дверь. — С ней спокойно.

Эти слова кольнули острее и неожиданней, чем должно было.Спокойно. Какое роскошное, недостижимое слово.

Мы тронулись. Домик, этот карточный домик временного перемирия, поплыл в чёрной глади зеркала заднего вида и растаял в темноте. А с ним уплывало и это дурацкое, щемящее чувство защищённости, которое я здесь, против воли, нашла. Дорога впереди была чёрным бархатным шнуром, натянутым меж сосен. Длинные щупальца фар выхватывали из мрака куски асфальта, блестящего от влаги, стволы деревьев, мелькающие, как частокол. И в салоне, пахнущем кожей и его парфюмом с нотками бергамота и сандала, стало тесно. Не от недостатка места. От избытка невысказанного. От напряжения, что висело между нами плотной, наэлектризованной тканью.

Мой телефон лежал в кармане куртки на коленях. Молчал. Мёртвым, холодным грузом.

И это молчание было хуже любых угроз. Хуже писем, хуже намёков. Это была тишина перед выстрелом. Я ловила себя на том, что каждый нерв в теле насторожён, ждёт. Ждёт вибрации, сигнала, удара. Аноним исчез. Затих. Но его присутствие ощущалось в каждом повороте головы, в каждой тени за окном. Он был где-то там, в этой ночи. И от этого по спине полз ледяной, липкий холод.

— Ты слишком тихая, — его голос разрезал тишину, как нож. Он не смотрел на меня, руки в положении «без десяти два» крепко держали руль.

— Думаю, — бросила я в окно.

— Это редко заканчивается хорошо.

— Для кого? — я повернула голову к нему.

— Для меня, — он на секунду встретился со мной взглядом. В свете приборной панели его глаза казались бездонными. — Обычно после таких раздумий ты начинаешь кусаться. Причём метишь в самые больные места.

— Я берегу силы.

— Для чего? — Он вернул взгляд на дорогу.

— Для тебя, — сказала я тихо, почти шёпотом, но отчётливо.

Он слегка дрогнул, его пальцы сильнее сжали кожаную оплётку руля.

— Опасно, Марта.

— Ты первый начал.

— Поцелуем? — в его голосе снова зазвучал тот самый, опасный полутон.

— Нет. Тем, что перестал быть удобной картинкой. Сталживым . А с живыми… с живыми всегда опаснее.

Дорога круто пошла в гору, сужаясь. За окном поплыл настоящий, непроглядный лесной мрак. Сумерки окончательно сгустились в ночь, и стёкла превратились в чёрные зеркала, где отражались лишь бледные силуэты наших лиц.

— Ты понимаешь, что всё это было не по плану? — спросила я, глядя на его отражение. — Ни этот выезд. Ни… что было в доме.