Мы вышли на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, холодный, пьяный, чистый. Я застегнула куртку и пошла к машине.

— Подожди, — сказал он вдруг.

Я обернулась.

Он стоял под фонарём, и жёлтый свет падал ему на плечи, делая его почти нереальным. Тени залегали под скулами, делая лицо жёстче, старше, опаснее.

— Что?

— Там, в доме… — он запнулся. — Тот поцелуй. Это было не по плану.

— Я знаю.

— И не по работе.

— Я тоже знаю.

— Тогда что это было?

Я смотрела на него и понимала, что не знаю ответа. Что внутри всё перепуталось — работа, ложь, симпатия, страх, этот дурацкий хот-дог, его руки на моём плече, кровь на виске, улыбка, которой я никогда не видела раньше.

— Я не знаю, — сказала я честно.

Он кивнул. Будто этого ответа и ждал.

— Садись в машину. Холодно.

Мы поехали дальше. Трасса тянулась чёрной лентой, фары выхватывали из темноты куски асфальта, деревья, редкие указатели. В машине пахло им — сандалом, бергамотом, чем-то тёплым и чужим. Я смотрела, как его руки лежат на руле. Уверенно. Спокойно.

— Ты всегда так быстро адаптируешься? — спросил он, не глядя на меня.

— К чему?

— Ко всему. Авария. Стресс. Хот-доги. Я.

— Я всегда готова бежать.

— От кого?

Я смотрела в окно. Молчала. Потому что правда была слишком страшной. Потому что если бы я сказала «от тебя», он спросил бы «почему». А если бы сказала «от себя», спросил бы «что ты там прячешь».

А я не была готова.

Не сегодня.

Не сейчас.

Не в машине, где пахло им и ночью.

— Марта.

— Я слышу.

— Ты не ответила.

— Я не обязана.

Он молчал долго. Потом сказал:

— Хорошо.

— Хорошо?

— Ты не обязана. Но я подожду.

— Чего?

— Когда захочешь ответить.

Я смотрела на него. Он смотрел на дорогу. И в этом «я подожду» было столько всего, что мне стало по-настоящему страшно.

Потому что Вяземский не ждёт. Вяземский берёт.

А этот — другой.

И этот другой был опаснее всех, кого я встречала.

Мы подъехали к моему дому глубокой ночью. Двор спал, жёлтый фонарь у подъезда мигал — раз, два, три — и погас совсем. Машина остановилась, двигатель заглох, и тишина накрыла нас с головой.

Мы сидели. Никто не выходил. Никто не говорил.

Я смотрела на подъезд. На свои окна на пятом этаже. Тёмные.

Он смотрел на меня.

Чувствовала его взгляд кожей.

— Мы не договорили, — сказал он тихо.

— Мы вообще не договариваемся.

— Может, пора начать?

Я повернула голову.

Он был близко. Слишком близко. В темноте салона его глаза казались чёрными. Без дна. Без защиты. Без той стены, которую он носил всегда.

— О чём договариваться?

— О нас.

— Нет никаких «нас».

— А что тогда было?

— Работа.

— А поцелуй?

— Ошибка.

— А сейчас?

Я молчала.