Абсолютный, космический холод. Глаза превратились в две льдинки, в которых не отражалось ничего. Даже злости. Злость — она хотя бы тёплая. А это была пустота. Чёрная дыра, которая засасывала всё вокруг.

Я сжалась в кресле, пытаясь стать меньше, незаметнее. Глупо. Он всё равно чувствовал моё присутствие каждой клеткой. И это присутствие его убивало.

— Кирилл, — сказала я ровно. Насколько вообще можно говорить ровно, когда внутри всё дрожит. — Что ты получил?

Он не ответил.

Сжал руль так, что побелели костяшки. Я смотрела на его руки — те самые, которые час назад мягко, почти невесомо касались моего лица. Теперь они впивались в кожаную оплётку, будто хотели задушить её. Будто сдерживали себя, чтобы не сделать что-то страшное.

Машина свернула с основной дороги и снова выехала к моему дому. Тому самому, где мы должны были попрощаться час назад. Тому самому, где он почти поцеловал меня.

Он затормозил резко. Не театрально — просто резко. Дёрнул ручник, хотя машина автоматическая, и этот звук — сухой, хлёсткий — прозвучал как выстрел.

Двигатель продолжал работать.

Мы сидели в этом глухом гуле, как в консервной банке. Вибрация передавалась через сиденье, отдавалась в позвоночнике, мешала думать. А может, это не вибрация. Может, это просто меня трясло.

Он повернулся ко мне.

Медленно. Очень медленно. Будто давал мне время подготовиться. Будто предупреждал: сейчас будет больно.

— Я хочу услышать это от тебя.

Не крик. Не обвинение.

Просто приговор, который ещё можно отменить.

Я сглотнула. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Казалось, если я сейчас открою рот, оттуда посыплется песок.

— Что именно?

— Кто ты, Марта?

В груди стало пусто.

Вот так.

Не «что это было».

Не «почему».

Не «ты меня обманула».

Кто ты.

Телефон в его руке светился. Экран отражался в стекле, создавая призрачное свечение вокруг его лица. Я не видела, что именно там, но понимала — кто-то копнул. Кто-то связал нитки. Людмила Сергеевна. Фото. Номер. Мой голос в трубке, который он слышал сотни раз. Мои сообщения, которые он читал, думая, что читает пожилую женщину.

Моё сердце билось в горле. Я чувствовала его пульс где-то под челюстью, в висках, в кончиках пальцев. Всё тело превратилось в один огромный пульсирующий комок страха.

Можно было соврать.

Сказать, что это ошибка.

Что он что-то неправильно понял.

Что это клевета, заговор, чья-то злая шутка.

Я видела, как он ждал этого.

В его глазах — в этих мёртвых, пустых глазах — теплилась крошечная искра. Последняя. Она ждала, что я скажу: «это неправда». Что я дам ему зацепку, за которую можно уцепиться. Что я облегчу ему путь назад.