Внутри на полке вдоль стены стояли склянки с подписями от руки, чернила на этикетках выцвели, но читались. Пустырник, мята, зверобой, кора дуба, что-то успокоительное для детского сна. На верхней полке лежала засушенная связка, перевязанная красной ниткой, и от нее пахло чужой любовью. Я узнала этот почерк связки: так вяжут только женщины, которые собирают травы для своих детей, а не на продажу.

Тихо стало в комнате и снаружи. Я осторожно сняла связку, поднесла к свету. Между стеблями лежала тонкая записка, свернутая вчетверо. Почерк был женский, мелкий, с нажимом на согласных. «Третья ночь без сна. Мира перестала говорить. Лучик воет в окно. Я слышу чужой запах у ворот, а Марек говорит, что это ветер. Если я уйду, пусть хоть трава останется после меня».

Я положила записку обратно, перевязала связку, поставила на место. Сердце у меня стучало глухо, как будто я подсмотрела чужую молитву. Это была прежняя хозяйка, та, что пропала. Она была травницей, как и я, и тоже слышала чужой запах у ворот. Это меняло в доме все.

Я вышла из лечебной и столкнулась с Мареком у крыльца. Он стоял без шапки, с заледеневшими волосами, и смотрел на меня так, будто я вошла в его спальню без стука. Рядом стоял конь, мокрый от пота, с чужой пеной на губах.

— Ты кто? — спросил он низко.

— Таис Ровен, — ответила я. — Мне дали сторожку. Я пришла глянуть, где у вас лечебная.

Он не двинулся с места. Между нами оставалось три шага мокрого снега, и я не сделала четвертый.

— Лечебная закрыта, — сказал он. — Дора сказала тебе: к детям не входить без зова.

— Я не к детям, — сказала я. — Я к травам. Там на верхней полке лежит пустырник, связанный чужой рукой. Я хочу знать, кто его сушил.

Он чуть прищурился.

— Жена, — ответил он коротко.

Я кивнула.

— Она была травницей. Она слышала чужой запах у ворот за три ночи до того, как ушла. И она оставила записку, которую ты, видимо, не читал.

Тишина упала между нами, тяжелая, как снег с крыши. Он смотрел на меня так, будто я ударила его по лицу, и я не отвела взгляда. Я не имела права отводить. Эта записка была не моей тайной, но и не его одной.

— Зайди в дом, — сказал он наконец. — Не стой во дворе с чужой запиской.

Я вошла. В сенях пахло сырой сосной и его тревогой. Он не пригласил меня дальше кухни, и я не просила. Мы стояли по разные стороны стола, на котором лежала разделочная доска и нож с деревянной ручкой.

— Покажи, — сказал он.

Я достала из кармана записку, развернула, положила перед ним. Он читал долго, молча, и я видела, как у него побелели костяшки пальцев на краю доски.