— Я заберу, — сказал он. — И верну при них. Скажу, что платье не нужно. Что мерка не нужна. Что пока я альфа, в этой детской никто не шьет платьев без моей подписи.
— А если они спросят, для кого лента? — спросила Мира.
— Скажу, что для моей дочери. И для моей дочери мерку не снимают чужие руки.
Мира кивнула. Лучик у печи чмокнул, перевернулся на бок.
Я сложила саквояж, убрала ножницы. Горшок с жиром поставила на полку рядом с пустырником прежней хозяйки. Марек взял корзину с лентой, вышел. В коридоре пахло воском и чужим мехом.
Мира посмотрела на закрывшуюся дверь.
— Он никогда раньше не говорил «для моей дочери», — прошептала она. — Он говорил «для стаи». Или «для детей». Никогда — для моей.
Я присела рядом с ней, взяла ее ладонь. Маленькая, с мозолью от угольного карандаша.
— Значит, сегодня он начал говорить иначе.
За дверью послышались шаги — тяжелые, быстрые. Марек вернулся через минуту, без корзины. На щеке у него розовела свежая полоса, будто кто-то хлестнул его по лицу перчаткой.
— Вернул, — сказал он глухо. — Старшая взяла ленту, ударила меня перчаткой по лицу и сказала, что совет узнает об этом завтра в полдень.
Я встала, подошла к нему, посмотрела на полосу. Не кровь, просто красная кожа.
— Больно? — спросила я.
— Нет. — Он помолчал. — Стыдно.
Мира встала у печи, подошла к отцу, положила ладонь ему на спину. Он вздрогнул, но не отстранился.
— Пап, — сказала она тихо, — не подписывай им ничего завтра.
Он опустил голову.
— Мира, — сказал он, — я не умею не подписывать. Я всю жизнь подписывал.
— Тогда научись, — ответила она.
Я отвернулась к окну. За стеклом падал снег, ровный и густой. Где-то за двором, в доме круга, старшая сейчас писала жалобу совету. А я стояла в детской, и у меня в кармане лежал ключ от школы, и в голове — четыре строки про Лину, и на щеке у альфы розовела полоса от чужой перчатки.
Завтра в полдень совет вынесет решение. А пока — ночь, печь, дети, и мужчина, который впервые сказал «для моей дочери» и тут же получил за это по лицу.
Я подошла к печи, подбросила поленья. Огонь взялся сразу, жадно. Лучик у коврика улыбнулся во сне.
Он молчал. Лучик у печи чмокнул во сне. Мира смотрела на отца и на меня, переводя взгляд.
— Они придут снова, — сказал он наконец. — С печатью.
— Пусть. Я тоже буду здесь.
Глава 10 Записка под печатью
Я чинила скамью у крыльца, потому что в доме никто не чинил ничего, кроме приказов. Треснувшая перекладина отошла от подпорки, Лучик цеплялся за нее утром, когда спотыкался на обледенелых ступенях, и я не хотела второй раз слышать, как маленькое тело шмякается о камень. В правом кармане лежал ключ от школы, в другом — медный ключ без бирки, который я так и не повернула ни разу. Стамеска скрипнула по сухому дубу, щепка упала в снег, я подогнала планку плотнее, пока пальцы не занемели. Дора вынесла мне жестяную кружку с горьким отваром, поставила на перила и ушла, не сказав ни слова. Я пила, грела руки о жесть и слушала, как в доме пахнет чужими духами.