Марек стоял у двери лечебной, не входя.

— Это не руна, — сказал он.

— Это твое поле учится молчать.

Я убрала ладонь. Дора принесла вторую жестяную коробочку, без надписи, и поставила на стол. Марек кивнул. Я открыла коробочку. Внутри лежал медный ключ без бирки и записка его рукой: «Это от лечебной. Запертой. Там, где я не был с зимы. Записи — твои. Я не открывал».

Я взяла ключ. За стеной хныкал Лучик, и я пошла к нему.

Лучик хныкал не от боли — от голода. Всхлипы затихали и снова поднимались, ровно через вдох, так плачут дети, которые ждут не ласки, а миски. Я толкнула дверь детской плечом, вошла, и мальчик посмотрел на меня снизу вверх с серьезным лицом взрослого мужика, который считает, что ему должны.

— Тять, нет, — сказал он и показал на печь.

Печь была холодной. Мира сидела у стены на корточках и держала в руках куклу из тряпок с оторванной рукой. Она смотрела на дверь за моей спиной, будто ждала кого-то важнее няни.

— Сядь, — сказала я Лучику. — Щи будут скоро.

— Не буду щи. Будет каша с маком.

Я поставила на огонь котелок с водой, нашла в шкафу крупу, масло, горсть мака в жестяной банке. Руки помнили эту работу, хотя руки не варили кашу для чужих детей с того дня, как меня выгнали. Поварешка стукнула о край, и Лучик подвинулся ближе к печи, греясь о чугунную стенку. Мира все еще смотрела на дверь.

— Мира, иди сюда, помоги.

Она не двинулась. Я повернулась, села перед ней на корточки:

— Я не уйду. Я здесь варю кашу. Иди сюда.

Мира посмотрела на мои руки, потом на мое лицо, потом снова на руки. На запястье у меня не было ничего, кроме родинки и старого шрама от ножа. Никакого знака, никакого обещания. Она поднялась, подошла и села рядом, не спуская глаз с двери.

— Он сказал тебе остаться? — спросила она шепотом.

— Нет. Он сказал мне выйти.

Мира протянула мне тряпичную куклу. Рука у куклы была оторвана неаккуратно, по живому шву. Я взяла куклу, посмотрела на край: тряпка была синяя, как платье Ирмы Вольской, которую мне описали на рынке соседки.

— Это кто?

— Та, которая приедет. Она будет мамой.

— Нет. Она будет чужой тетей, которая пахнет медом.

Мира посмотрела на меня с тем выражением, с которым смотрят дети, когда впервые слышат вслух то, что думали молча. Она протянула руку и тронула мою ладонь, там, где она лежала у Марека на плече, на моем левом запястье, у самого края. Жара не было. Был холод.

— Ты ему не мать. И я ему не мать. И Лучик ему не мать. А она будет. Она умеет.

— Умеет что?

— Запах класть туда, куда он не зовет.

Лучик придвинулся к моему колену и положил голову мне на бедро, как котенок. Я перестала спрашивать, потому что каша закипала и надо было снимать пену. Рука у меня отвыкла от домашней работы за три недели скитаний, но пальцы помнили. Я сняла пену, положила масло, посыпала маком. В кухне стало пахнуть так, как пахло в школе, когда я варила кашу для своих учеников.