Марек вернулся с обхода, не снимая полушубка, остановился у скамьи и посмотрел на мои руки. От него несло железом, хвоей и чужими женскими духами, которых вчера еще не было. Он не стал врать сразу, только снял шапку и провел ладонью по волосам, будто это могло объяснить запах. Я не подняла головы: руки были заняты гвоздем, и раньше времени смотреть ему в лицо не хотелось.

— Где был? — спросила я, вгоняя гвоздь в мокрое дерево.

— У совета. Принимали делегацию из круга. Приехала Ирма Вольская с двумя самками. Они передали записку под печатью. С требованием подписать договор на опеку детей кругом, если я откажусь жениться до весны.

— Ты отказал?

Я вытащила гвоздь и положила его обратно в жестянку.

— Я сказал, что дам ответ утром.

Я выпрямилась, вытерла руки о юбку и посмотрела ему в лицо. Запах чужой самки стоял у него на воротнике, на плече, на том плече, где ночью лежала моя ладонь. Я узнала этот запах: тяжелая медовая сладость с нотой полыни — так пахнут в круге, когда хотят, чтобы мужчина помнил чужое тело вместо своего.

— Дай записку, — сказала я и протянула руку.

Марек полез за пазуху и вытащил сложенный вдвое лист с сургучной печатью. Я развернула бумагу, прочитала три строки и поняла две вещи. Первая: записку писала Ирма Вольская, почерк был мелкий, округлый, уверенный. Вторая: печать была не совета, а круга, а круг имел право только советовать, не приказывать альфе. Я подняла печать к свету, нагрела дыханием и положила обратно на перила.

— Эта печать не имеет силы приказа. Только просьба.

— Знаю, — ответил он тихо.

— Тогда почему пахнет так, будто ты только что из чужой постели?

Марек отступил на шаг. Его защитное поле, которое всегда поднималось, когда он командовал чувствами детей и слуг, дрогнуло, будто кто-то тронул его за спиной. Я почувствовала это как холод, прошедший по моим рукам, как тонкий звон в ушах. Не страх — что-то другое. Марение воздуха, будто дом перестал меня защищать и я осталась одна посреди двора.

— Она обняла меня при встрече, — сказал он глухо. — Положила ладонь сюда. — Он показал на левое плечо, не на то, где ночью лежала моя ладонь, а на противоположное. — Это не я звал.

— Я не спрашиваю, звал ли ты. Я спрашиваю, почему запах остался.

Он снял полушубок, повесил на крюк у двери и остался в исподней рубашке. Поле теперь не звенело — молчало. Марек подошел ко мне и сел на скамью рядом, на ту перекладину, которую я только что починила.

— Останься, — сказал он снова, как ночью.

Я не ответила. Забила последний гвоздь, встала и пошла в дом. У двери лечебной пахло чужими духами с его плеча. Я открыла медным ключом запертую комнату, зажгла свечу и нашла на верхней полке пузырек с надписью «детский пот». Внутри пахло полынью и ивой. Лина сушила пот своих детей, чтобы понимать, когда они больны. Я поставила пузырек на место, положила ладонь на тетрадь, которую не открыла, и почувствовала, как запястье снова обдало коротким жаром, будто кто-то прижал к нему горячий утюг.