Старшая побледнела. Я видела, как у нее побелели костяшки на ручке корзины.

— Ты отказываешь кругу, — сказала она медленно, как будто пробовала слово на вкус. — При альфе.

— Альфа за дверью кабинета. Я в детской. Дети спят. Будите альфу — приведу его.

Она развернулась и пошла по коридору, цокая каблуками. Младшая за ней, прижимая корзину к груди. Лента свесилась и волочилась по полу, как мокрая нитка.

Я закрыла дверь на крючок, прислонилась к ней спиной. Сердце стучало в горле. Руки у меня тряслись, и я сжала их в кулаки, чтобы Мира не видела. Она видела. Она стояла у печи, прижимая к себе спящего Лучика, и смотрела на меня так, будто я только что сломала чью-то печать.

— Они ушли, — сказала я.

— Они вернутся, — ответила она. — С печатью совета.

— Пусть возвращаются.

Она подошла, положила ладонь мне на плечо. Маленькая, горячая.

— Мне страшно, — прошептала она.

— Мне тоже.

Лучик заворочался у нее на руках, захныкал. Я подошла, взяла его, прижала к себе. Он пах полынью, которой я утром протирала ему виски, и теплом, и сразу затих. Мира села рядом, положила голову мне на плечо с другой стороны.

В коридоре за дверью послышались шаги. Тяжелые, низкие. Марек. Он шел к детской, и шаги были быстрые, каких я у него раньше не слышала. Дверь дрогнула от стука — он не вошел, потому что крючок.

— Таис, — сказал он глухо. — Открой.

Я не сразу встала. Положила Лучика на коврик, убрала руку с плеча Миры, подошла к двери, сняла крючок.

Он стоял на пороге, без шапки, с красными глазами, в расстегнутом полушубке. За ним — пустой коридор. Самок уже не было.

— Ты отказала самкам, — сказал он.

— Да.

Он вошел, закрыл за собой дверь, посмотрел на детей, на меня.

— Мерку, — сказал он. — Они хотели мерку с тебя.

— Да.

Он сел на пол у двери, прямо в полушубке. Провел ладонью по лицу.

— Зачем? — спросил он. — Зачем ты их не пустила?

— Потому что мерка — это обещание, которое я не давала. И платье — не мое. И детская — не их. И вы, альфа, не у себя в кабинете.

Печь догорела до серых углей, и в комнате стало холоднее. Я сняла с гвоздя за печкой свой саквояж, раскрыла на коленях, разложила три мотка чистой шерсти, ножницы и горшок с гусиным жиром. Мира смотрела, как я работаю, не мигая.

— Сейчас обрежу ленту, — сказала я, — и сожгу.

— Это чужая лента, — ответила Мира. — Если сожжешь чужое, круг скажет, что ты сожгла их слово.

Я остановилась. Она была права. Лента была не моей, и жечь чужую вещь в доме альфы без его приказа — это уже не отказ, это публичный вызов.

Марек поднялся с пола, отряхнул полушубок. Посмотрел на меня так, будто впервые увидел человека, а не функцию.