У двери детской стоит Мира. Она не спит вторую ночь, глаза красные, волосы собраны на затылке узлом, который уже разваливается. На руках у нее — свернутая бумага и кусок угля.

— Лучик нарисовал, — говорит она хрипло. — Я не могу не показать.

Я киваю. Она разворачивает бумагу прямо у меня на глазах, не забирая сверток с платьем.

На листе — женская фигура, спиной к длинной тени. Тень тонкая, с поднятой рукой и чем-то вроде арбалета. У женщины — моя родинка на шее, мои плечи, мой рост. У тени — запах, который я узнаю с листа: чужой альфийский след. Та самая нота, которой пахла шерсть, подброшенная в лечебную служанкой.

— Это не я, — говорю я тихо. — Это то, что твой отец обо мне думает.

Мира поднимает на меня глаза. Они мокрые, но не от страха.

— Я знаю, — шепчет она. — Он думает, ты его. А ты — нет.

— Откуда ты знаешь?

— Он приходит к тебе ночью. Когда решает: быть с тобой или без тебя. Я слышу поле. Оно у него гаснет, когда ты рядом. А дети без поля боятся сильнее, чем при нем.

Она протягивает мне рисунок и уходит в детскую, не дожидаясь ответа. У двери останавливается.

— Спрячь платье в сундук под окном. Там, где бабушка хранила ленты. Никто не открывает.

Я вхожу следом за ней. Лучик спит на коврике у печи, свернувшись волчком, ладонь под щекой. На его запястье — новая повязка, которую я сделала утром, она не сползла. Мира садится у окна, под которым стоит старый сундук, и стучит по крышке два раза. Это условный знак: «открой, бабушка разрешила».

Я опускаюсь на колени, отодвигаю ковер, поднимаю крышку. Внутри — три свертка лент, две детские рубашки, и под ними — жестяная коробочка без надписи. Я узнаю форму. Такая же, как у Лины. На крышке — тонкая царапина, будто кто-то пытался открыть ножом и бросил.

Мира молчит. Я кладу сверток с платьем поверх рубашек, закрываю сундук, накрываю ковром. Платье исчезает. Если круг спросит, скажу: няня взяла ткань на тряпки для детей. Это не ложь.

Я возвращаюсь к Лучику, поправляю повязку. Он не просыпается. Мира сидит у окна и смотрит на меня так, будто я — ответ на вопрос, который она не решилась задать вслух.

— Кто снимал с тебя мерку? — спрашивает она наконец.

— Служанка с лентой.

— Она не служанка. Она самка из круга. У нее под передником — родовая булавка. Я видела.

— Зачем ей моя мерка?

— Потому что платье шьют не на тебя. Платье шьют на ту, которая займет детскую после тебя. Они хотели, чтобы ты его увидела и подумала, будто оно для тебя. И смирилась.

Я смотрю на Миру. Ей девять лет, и она знает про платья больше, чем я узнала за двадцать девять.