— Он не извинится, — сказала Мира, не оборачиваясь.
— Я знаю, — сказала я. — Мне и не нужно извинение. Мне нужно, чтобы он больше не клал руку.
Мира кивнула. Бинт на Лучике был сухой, и это был мой первый публичный ответ на все слухи о том, что я не умею водить рукой около ребенка.
Глава 17 Сломанная дверь
Утро пришло через щель в ставнях узкое как лезвие. Я лежала на узкой койке в сторожке слушала как по крыше бьет ледяная крупа и пересчитывала в голове то что вчера услышала на лечебной. Чужой волос у полки с пустырником. Склянки прежней хозяйки открыты ночью кем-то не потрудившимся вытереть рук. Значит в доме есть кто-то кому я нужна убраться. Значит у него есть ключ или он умеет делать вид что его нет.
Я натянула чулки, накинула платок и пошла через двор к черному ходу. Снег хрустел под ногами, крупа секла лицо. У крыльца я остановилась. На ступеньке лежала записка сложенная вчетверо. Утренний снег еще не присыпал ее, значит положили на рассвете, когда я уже ушла к лечебной. Я подняла записку. Почерк ровный, как линейка, чернила пахли не канцелярией, а сургучом. «Няне. С тобой хотят говорить. Кухня. Через час. Никому.» И подпись маленьким тисненым вензелем с волчьей лапой. Бронислав Карин.
Я спрятала записку в левый карман, к медному ключу без бирки, и вошла в дом. В коридоре пахло подгоревшей кашей и лавандой от корзины с бинтами. Дора хлопотала у печи, спиной ко мне, и я видела как у нее дрогнули плечи когда скрипнула дверь. Она знала что я здесь.
— Дора, — сказала я тихо. — Карин будет здесь через час?
Она обернулась. Лицо у нее было такое, будто она не спала.
— Будет, — сказала она. — С ним кухарка от Ирмы Вольской. И Оксана.
Я поставила чайник на огонь. Руки у меня не дрожали, но внутри все сжалось в тугой узел. Если Карин приехал сразу после того как ночью открыли мою лечебную, значит ночной гость был от него. Значит ему нужна не проверка, ему нужна моя ошибка. А если ошибки нет, он ее сделает.
Я пошла в лечебную, заперла дверь на ключ, вытащила из-под матраса в сторожке запасную связку пустырника и три склянки из запасов прежней хозяйки. Одну капнула на чистый лист — жидкость потекла, оставив темный след. Это не канцелярская краска, это настой. Я подписала склянку «пустырник, настой, год назад», обернула берестой и убрала в короб под лавкой. Если Карин захочет сказать что я подменила зелье или подбросила чужое, пусть ищет там. Если найдет — у меня есть бумага от Доры с перечнем того что стояло на полке неделю назад.
Когда я вернулась на кухню, Дора резала хлеб. Я села напротив нее.