Я отдернула руку раньше, чем он успел это заметить.
Наверху скрипнула кровать Лучика, и я замерла, прислушиваясь. Тихо. Значит, не проснулся, а перевернулся. Мира, наверное, тоже спит. Я поднялась, задула свечу, вышла из лечебной и заперла дверь на ключ. Не на щеколду, на ключ, потому что в этом доме щеколду открывают чужим духом.
В сторожке я разложила на столе три вещи. Ключ от школы, ключ от лечебной, береста с его подписью. Рядом положила тетрадь Лины, открытую на той странице. Если утром он спросит, почему я не отдала ключ от лечебной, я покажу ему почерк жены и его собственное неверие. Не сейчас. Сейчас мне нужно спать четыре часа и быть в кухне к рассвету, пока Лучик не проснется голодный.
Я легла, не раздеваясь, и долго смотрела в потолок. Запах меда и полыни стоял у меня в носу, хотя воротника Марека здесь не было. Это был мой собственный страх, что я снова учуяла чужое слишком поздно.
Глава 13 Разговор после совета. Новый след
Письмо лежало на столе, как забытый нож. Белый лист, сургучная печать, буквы, выведенные ровно, как по линейке. Я села на лавку и подвинула к себе свечу, чтобы чернила не казались тенью.
Дверь была заперта на ключ с вечера. Ключ висел у меня на поясе, теплый от тела, потому что я так и не легла. Лучик уснул час назад в человечьей форме, свернувшись возле печи, и Мира впервые за две недели улеглась рядом, не у двери, а на коврике. Дора отнесла им миску с маком и вернулась, качая головой. Я слышала, как она бормотала в коридоре: «Уснули, и слава богу».
Я не могла уснуть. Мне нужно было это письмо.
Я взяла его двумя пальцами, как траву, у которой не знаешь названия. Поднесла к свету. Буквы не дрожали. «Милая моя Лина. Я давно тебе не писала. У меня все хорошо. Работаю у добрых людей. Береги детей. Когда вернусь, все расскажу». Подписи не было. Только число, процарапанное ножом, почти полгода до ухода Лины из дома.
Почерк был чужой.
Я знала почерк Лины по тетради в саквояже. Она писала быстро, с наклоном, буква «у» в конце слов всегда ходила хвостом вправо, как будто ей не хватало места. Тут буква «у» стояла ровно. Буква «д» была прямой, без верхней петли. Это писал человек, который не привык торопиться. Это писал человек, который хотел, чтобы поверили.
Я достала тетрадь Лины. Положила рядом. Свеча зашипела, оплывая на край, и я подвинула подсвечник, чтобы воск не капнул на стол.
«Лин, ты мне снишься. Лучик плачет по ночам, Мира не ест. Я не знаю, что им сказать. Береги себя. Жду. Марек».
Это он писал ей, когда она уже ушла. Почерк Марека я тоже знала, он расписывался в платежных книгах, которые Дора вела по хозяйству, и буква «у» у него ходила вправо, как у Лины. Это семейное, подумала я тогда. Теперь я смотрела на письмо, которое якобы она прислала ему, и видела почерк человека, который никогда не торопился.