И ушла. Я осталась одна у плиты и почувствовала, как у меня защипало глаза. Не от дыма, от того, что девятилетняя девочка заметила то, чего не заметил альфа. Что я не спала. Что я его слышала. Что я не открыла. Что это тоже был мой выбор, и она его запомнила первой.

Лучик спустился сам, в одной рубашке, босой, с прилипшей ко лбу прядью. Увидел меня, подбежал и ткнулся лбом в бедро, как котенок. Я положила ладонь ему на макушку и почувствовала, как под пальцами бьется тонкая жилка. Он пах сном, теплом и маком из миски, которую Мира унесла наверх.

— Тять, нет, — сказал он.

— Мама утром нет, — сказала я. — Мама утром каша с маком.

Он поднял голову и посмотрел на меня так, словно проверял, действительно ли я это сказала, или ему послышалось. Я кивнула. Он взял мою руку и прижал к щеке, и его щека была горячая, шершавая и мокрая от чего-то, что я предпочла назвать сном.

Мира вернулась, села за стол, и мы ели молча. Дора гремела котлами, но в этом грохоте было что-то домашнее, как будто кухня наконец признала, что в ней снова кто-то ест. Я доела, вымыла миску, вытерла руки о чистое полотенце и пошла в кладовку за бумагой.

Чистый лист я нашла не сразу. В верхнем ящике лежали счета, в нижнем — обрывки бересты с хозяйскими пометками. Я перебрала стопку и вытащила три листа, которые когда-то были частью большой книги, а теперь хранились отдельно, потому что были слишком хороши для счетов. Плотные, с водяным знаком, без линовки. Я сложила их стопкой, достала из ящика чернильницу, перо и промокалку, отнесла все на стол в большой зале и села ждать.

Марек вошел через полчаса. Без полушубка, в расстегнутом тулупе, пахнущий холодным сеном и лошадью. Он не ел, он пришел прямо с конюшни. Увидел стол, чернильницу, бумагу и меня, и остановился.

— Садись, — сказала я. — Будем писать.

Он сел напротив. Я обмакнула перо, стряхнула лишнюю каплю и написала первой строкой дату. Потом подняла глаза.

— Условия те же, что вчера. Зима. Без руны. Без титула. Дети неприкосновенны. Но я добавлю четвертый пункт, потому что вчера его не было, а он нужен.

Он молчал. Перо замерло над бумагой.

— Я буду стоять у ворот, когда ты не слышишь. И говорить вслух, что пахнет. Ты не будешь мне приказывать, чем пахнет.

Он смотрел на меня, и я видела, как у него в виске бьется жилка, как у Лучика полчаса назад.

— Ты ставишь мне условие, — сказал он.

— Я ставлю дому условие. Ты его подпишешь.

Он протянул руку через стол и взял перо из моих пальцев. Не вырвал, взял. Его пальцы были холодные, и я на секунду почувствовала, как теплеет кожа у меня на запястье под рукавом, как будто там, где браслет первой жены когда-то носил Марек, у меня теперь было свое, никому не видимое кольцо.