Я перечитала дважды. Запах меда и полыни. Те же духи, что остались на воротнике Марека после делегации Ирмы. Те же духи, что он принес в дом сегодня ночью, когда вернулся с обхода. Только тогда они были свежие, как только что с чужого плеча.

Лина учуяла чужую самку за полгода до ухода. Марек не услышал. Ему сказали, он не поверил. Он и сейчас не поверил бы, если бы я не ткнула его носом в собственный воротник. Запах, который он носил на себе, не снимая, пока я не спросила вслух.

Значит, круг работал против него уже тогда. Ирма или кто-то из ее самок подходил к воротам, пока он спал. Лина это видела. Марек это отрицал. Лина ушла. Круг остался. И теперь Марек принес мне на воротнике тот же запах и не заметил, что я уже знаю, чей он.

Я закрыла тетрадь и положила ладонь на бересту в кармане. Три условия, его подпись, мой голос. Этого мало. Этого хватит ровно на зиму, если я сама буду следить за периметром его носа. Я умею. Я это делала в школе. Там меня травили за то, что я видела, кто приходит к наставнице по вечерам.

Я проснулась за два часа до рассвета от собственного сердца. Оно колотилось в ребра, будто я бежала, хотя я лежала в чужой сторожке, не раздеваясь, в рубашке, пропахшей чужими духами с чужого воротника. Потолок был низкий, темный, пахнущий старым деревом и мятой сушеной, которую Дора подвесила в углу. Я села, спустила ноги на холодный пол и посидела так, пока глаза привыкнут.

На столе лежали три вещи и тетрадь. Я зажгла огарок свечи, подвинула его ближе и взяла бересту с его подписью. Почерк крупный, косой, с нажимом на согласных. Он давил карандаш так, что береста трещала. Я поднесла бересту к странице тетради Лины, открытой на записи про чужой запах у ворот, и приложила одну строку к другой. Почерк был разный, но буква «у» у обоих имела одинаковый короткий хвостик, как у людей, которые учились у одного писаря. Значит, или Лину учил кто-то из его рода, или она сама когда-то писала рядом с ним и переняла крючок. Я запомнила. Это пригодится.

Я перечитала запись Лины третий раз, вслух, чтобы услышать собственный голос на чужих словах. «Духи меда и полыни, женские, не здешние. Марек не слышит, он привык приказывать своим и не различает чужих за периметром.» Я остановилась. Она написала «не слышит», а не «не верит». Не слышит. Это была не обида, это был диагноз. Альфа, который привык управлять своей стаей полем, глух к чужому следу за периметром, потому что поле работает только внутрь. Это физическое правило, которое мне никто не объяснял, но я уже выучила его носом и кожей.