Он опустил карандаш.

Ты ревнуешь, сказал он тихо, и я впервые услышала в его голосе что-то кроме приказа. Ты ревнуешь к Ирме.

Я не ревную, сказала я. Я отказываюсь быть заменой. Это разные вещи.

Он отложил бересту и посмотрел на меня долго, как смотрят на дверь, в которую не решаются войти.

Она не замена, сказал он. Она забота о детях.

Чужая забота хуже пустоты, сказала я. Я это знаю. Я это видела в школе каждый день.

Мира подняла голову от доски и посмотрела на меня так, словно я сказала пароль. Лучик на бедре всхлипнул во сне, и его пальцы сжали подол моей рубашки. Марек это увидел. Я это увидела. И мы оба поняли, что минуту назад я выиграла не спор, а дом.

Он подписал бересту, прижал ее ладонью к колену, встал и подал мне. Я взяла двумя пальцами, не за края, потому что на бересте остался его пот. Сложила и убрала в левый карман, рядом с ключами. Ключ от школы, ключ от лечебной, береста с его подписью. Три вещи, и все мои.

Утром я перепишу на чистый лист, сказала я. При свидетелях. Один экземпляр тебе, один мне, один в книгу дома.

Он кивнул и пошел к двери. У порога обернулся.

Таис.

Я подняла глаза.

Спасибо, сказал он.

Это было сказано так тихо, что я не была уверена, что он это произнес вслух. Но Лучик во сне выдохнул и разжал пальцы на моем подоле.

Береста в кармане горела холодом. Не бумагой, а кожей, потому что он писал своей ладонью, и пот остался на сгибе, и я чувствовала его сквозь ткань, пока спускалась в лечебную за свечкой. Лестница скрипела ровно, по-зимнему, и я считала ступеньки, чтобы не считать минуты.

В лечебной пахло сухим пустырником и камнем. Я зажгла свечу, подвинула к себе стопку тетрадей прежней хозяйки, ту, что перетянута тесьмой, и положила бересту рядом. Мне нужно было сверить почерк. Если Лина писала эти строки, я хотела знать, когда именно она узнала про чужого у ворот. И как.

Тетради пахли лавандой и старой кровью. Я пролистала верхнюю до середины, до записи про ночной срыв Лучика, и дальше, пока не наткнулась на страницу, где чернила были темнее, почти черные, как если бы руку держали над пламенем. Я поднесла свечу ниже.

«Сегодня в четыре утра у ворот стоял чужой. Не волк, человек. Духи меда и полыни, женские, не здешние. Мерек не слышит, он привык приказывать своим и не различает чужих за периметром. Я сказала ему. Он ответил, что я выдумываю. Я не выдумываю. Запах стоял до рассвета, потом его сняло ветром. Я завязала узел на левом конце связки пустырника, чтобы завтра проверить, вернется ли. Если вернется, я уведу детей к Таис. У нее школа, и она знает, что такое не кормить чужих за страх.»