Он отвернулся. На его шее поднялась красная полоса, и я поняла, что он не знал этого про себя. Или знал и не хотел, чтобы это говорили вслух.

Я прошла мимо него в детскую. Лучик сидел на кровати, обнимая колени. Мира сидела на полу рядом, рисовала углем на доске новую тень, длинную, с женской фигурой и оторванной рукой. Я посмотрела на рисунок и села рядом с ней.

Что это, спросила я тихо.

Та, которая приедет, сказала Мира, не отрывая угля от доски. Она будет мамой.

Лучик молча положил голову мне на бедро, как котенок, и я не стала его поднимать.

Голова Лучика на моем бедре была теплая и тяжелая, как маленький камень. Я не шевелилась, чтобы не спугнуть вес. Мира шуршала углем, длинная женская тень на доске становилась все отчетливее, и я впервые за утро выдохнула.

Дора поставила у двери поднос с двумя кружками. Одна была подклеенная, моя. Вторая новая, с гербом Севера по ободку, для хозяина дома. Ясно, зачем пришла. Я кивнула ей, и она ушла так же тихо, как вошла, не задержав взгляда на рисунке. Умная женщина. Знает, когда не смотреть.

Я отпила из своей кружки. Чай был сладковатый, с мятой, и я поняла, что Дора положила мяту, а не полынь. Полынь лежала бы в записке, полынь лежала бы на подносе отдельным свертком. Мята это просто чай. Значит, жест. Не совет, не подсказка.

Шаги на лестнице были медленные, волчьи, с тяжелой постановкой стопы. Марек вошел в детскую без стука, как входит тот, кто платит за дом, и остановился у порога. Он взял вторую кружку с подноса, отпил, поморщился.

Сладко, сказал он.

Это Дора, сказала я.

Он сел на лавку у печи, не на пол, не к детям, а на расстоянии вытянутой руки от меня. Лучик поднял голову, посмотрел на отца, снова положил мне на бедро. Марек проследил за этим взглядом, и у него на скулах проступила красная полоса, не злость, а стыд за то, что его сын выбирает няню.

Я отставила кружку.

Условия, сказала я. Ты сказал подпишу. Я хочу, чтобы ты записал их своей рукой.

Он молча вытащил из кармана огрызок карандаша и огрызок бересты. Не пошел за бумагой в кабинет, не стал искать чернил. Достал то, что было с собой, потому что знал, что я не дам ему времени передумать.

Я назвала три пункта, и он записал их криво, давя карандаш так, что береста трещала. Зима вместо двух недель. Без руны, без титула, без обряда. Дети остаются детьми. На строчке про руну карандаш замер. Он поднял на меня глаза.

Без руны, повторил он. Совсем.

Совсем, сказала я. Я не твоя пара, не твоя собственность и не буду ею. Я няня, которая работает руками. Если тебе нужна пара, это не ко мне, и мы оба знаем, к кому это ко мне.