— Мне пора, — сказала она. — Он спит.
— Кто? — спросила я.
— Марек, — сказала она просто. — Он лег час назад и пока не вставал. Сторожка твоя готова, печь протоплена.
Я взяла ключ. Холодный, тяжелый, кованый, неподписной.
— Дора, — сказала я. — Эту коробочку она собрала за неделю до ухода?
— За пять дней, — ответила Дора. — И сказала мне тогда, что ты придешь. Не «кто-то придет». Ты.
— Откуда она знала?
— Откуда и я знаю, — ответила Дора. — По запаху. Лина тоже пахла крапивой и дымом. Ты пахнешь так же. Это не запах крови, это запах работы.
Она ушла, не прощаясь. Я посидела с ключом в руке, потом встала, закинула саквояж на плечо. Лучик дышал ровно, Мира задремала у стены. Я укрыла обеих одним пледом и вышла.
Сторожка была через тридцать шагов от крыльца. Я открыла дверь ключом. Внутри пахло сухим деревом и чуть-чуть снегом с улицы. На столе стоял поднос с хлебом и кружкой молока. На подносе лежала записка крупным почерком: «Ужин. Утром принесу воду». Подпись была Линина, но я знала, что писала Дора.
Я села на лавку, достала коробочку. «Таис. Не открывать до зимы». Зимы еще не было, был только первый снег и обещание холода. Я не имела права вскрывать чужую волю.
Я положила коробочку обратно в саквояж, в дальний угол, под чистую тряпицу. Саквояж поставила у двери, чтобы не забыть утром.
Потом открыла тетрадь на чистой странице. Перечитала свои шесть строк. Под последней написала седьмую: «Лина. Записка на подносе в сторожке. Ее почерк, но не она. Дора». И зачеркнула «не она». Зачеркивать было нельзя, записка была уже здесь.
Я подержала перо над чернилами и оставила седьмую строку без исправления.
— Я учусь, — повторил он.
Мира дорисовала, отложила уголь. Подошла к отцу, села рядом, положила голову ему на плечо. Он не обнял ее — только чуть опустил подбородок ей на макушку. Поле встало тихо, без рыка, и Лучик у меня под рукой перестал ворочаться.
Я отвернулась к плите. Мне нужно было сварить новый отвар к утру и записать в рабочую тетрадь пятую строку: «Мира видит чужой запах. Я — нет. Я должна».
Глава 8 Ночь в одной комнате
Кружка с трещиной стояла на столе сухо, чужеродно, будто ждала именно меня. Я подняла ее, повертела в пальцах, поставила обратно на сухое место. Глина была старая, обжигали в этой же печи. Клей я узнала по запаху — рыбий, дешевый, хозяйский. Кто-то клеил уже дважды: первый шов у ручки, второй — через донышко, криво, мужской рукой. Значит, и прежняя хозяйка пила из нее, и он пытался удержать чужую работу, и она все равно треснула.
Я подклеила третий раз. Клей нанесла тонкой полоской, зажала пальцами, подождала, пока схватится. Потом подняла кружку к свету. Шов получился почти ровный, тонкий, как старый шрам. Такие вещи не выбрасывают — их подклеивают.