— Это кто? — спросила я тихо.

— Это тот, кто ходит, — сказала Мира. — Он думает, что он волк, а пахнет человеком. Я его учу рисовать, а он не умеет.

Я положила ладонь ей на спину, между лопаток. Под рубашкой ходили ребра, мелкие и частые, как у птицы. Она не отстранилась.

— Это Григорий? — спросила я.

— Я не знаю имени, — сказала она. — Я знаю запах. Мокрая шерсть и металл. Он приходит, когда папа в обходе. Он стоит у окна и дышит.

Чайник закипел. Я сняла его с углей, налила в кружку, подула. Мира пила медленно, маленькими глотками, и смотрела на меня снизу, как будто я могла отменить то, что она увидела.

— Я не отменю, — сказала я. — Но я могу рассказать твоему отцу.

— Он не слушает, — сказала Мира. — Он слушает только поле. А поле у нас молчит, потому что папа боится за нас и зажимает.

У меня в груди что-то дернулось. Она говорила о поле альфы так, как я говорю о травах — по делу, без жалости. Девочка, которая не спала две ночи и видела чужой запах у окна, сейчас учила меня, как устроен ее отец.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила я.

— Чтобы он перестал зажимать, — сказала Мира. — И чтобы ты осталась.

Я отставила кружку. Это было первое прямое «останься», которое мне сказали в этом доме, и сказала его не альфа, а его дочь, которая рисовала углем и не спала по ночам.

— Я не уйду сегодня, — сказала я. — И завтра не уйду. А дальше посмотрим.

Мира кивнула. Подвинулась ко мне, коснулась плечом. Я не обняла ее, только положила ладонь на ее макушку. У нее волосы пахли дымом и теплой мукой, и под этим запахом, глубоко, я уловила чужой след — тот самый, мокрая шерсть и металл. Она носила его на себе, как чужую булавку.

Я встала, подошла к стене. На штукатурке остался рисунок Миры — высокая тень с волчьей головой, и под ней, отдельно, маленькая фигура женщины с длинными распущенными волосами. Женщина стояла спиной к тени и смотрела на окно.

— Это я? — спросила я.

— Это мама, — сказала Мира. — Только не наша. Другая.

У меня похолодели пальцы. Другая мама. Та, которую стая хочет привезти через двенадцать дней. Ирма Вольская, которую я еще не видела в лицо, уже стояла на стене лечебной спиной к чужой тени.

Я подобрала рисунок, положила поверх вчерашнего. Два листа легли друг на друга, тени наложились, и между ними осталась щель света — тонкая, как лезвие. Я прижала их чистой тряпицей и перевязала бечевкой.

За стеной послышались шаги. Тяжелые, медленные. Марек остановился у двери лечебной, не постучал.

— Она спит? — спросил он глухо.

— Она рисует, — ответила я. — Иди сюда.

Он вошел без куртки, в той же исподней рубашке. Увидел Миру у стены, рисунок в моих руках. Мира не обернулась. Она дорисовывала тени арбалет, и руки ее не дрожали.