— Зачем? — спросила я.

— Не знаю, — ответил Марек. Потом добавил тише: — Узнаю.

Я кивнула. Собрала рисунок, не свернула, а сложила пополам по линии тени, чтобы не стереть углем. Соль ссыпалась на пол. Я подняла щепотку, бросила в огонь камина — спичек не было, свечное пламя не взяло, соль просто зашипела на холодной решетке. Это был дурной знак, но я не из суеверных.

— Я не останусь в сторожке, — сказала я. — Сегодня буду в лечебной. Лучик не спит без моих рук, и я не буду делать вид, что это не так.

Марек посмотрел на меня снизу. Я стояла, он сидел. Между нами был стол, две свечи и сложенный пополам рисунок с чужой тенью.

— Хорошо, — сказал он.

Это было первое «хорошо» без оговорок. Я кивнула, взяла рисунок, пошла к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь.

— Ты не отдал приказ, — сказала я. — Это много.

— Я не умею, — ответил он. — Я учусь.

Я вышла. Коридор пах снегом, чужим мехом и старым деревом. За моей спиной он впервые за эту ночь не крикнул «Таис». Я не обернулась. Мне нужно было в лечебную, к Лучику, к чистой повязке и к связке пустырника, перевязанной на правом конце. Я — не мать этим детям. Я — не пара альфе. Но сегодня я впервые увела чужую тень из его спальни, и он мне это разрешил.

Я шла по коридору и считала свои шаги, чтобы не считать чужие. Двенадцать до поворота, двенадцать обратно. Саквояж бил по бедру, в нем лежала коробочка от Лины и сложенный пополам рисунок Миры. Я несла домой чужую тень и чужой совет, и мне нужно было решить, что с этим делать до утра.

В лечебной пахло мокрой шерстью и печным дымом. Лучик спал на моей постели, свернувшись волчком, коленки у самых локтей. Повязка на его руке сползла, я поправила, не разбудив. Связка пустырника висела на гвозде у двери, узел на правом конце, как у меня. Я поставила чайник на угли, достала из мешочка сухую мяту, покрошила в кружку. Руки мои помнили эту работу лучше, чем лицо — мое собственное.

Мира сидела на пороге лечебной, поджав ноги. Уголь в ее руке был уже изжеван пальцами.

— Ты не спишь, — сказала я.

— Я жду тебя, — ответила она просто. — Я хочу еще.

Я села рядом с ней на корточки. Подала ей новый кусок угля — последний, из связки, которую Дора приберегала для печи.

— Рисуй то, что ты слышишь носом, — сказала я. — Не то, что видишь. Запах страха.

Она наклонилась к стене, выдохнула, провела первую линию. Я смотрела, как уголь скрипит по штукатурке, как ее брови сводятся к переносице. Она рисовала не человека — она рисовала тень человека, высокую, с непропорционально длинными руками, и у тени была голова волка.