В кашу я капнула ложку меда, добавила две капли мятной настойки и сразу увидела, что Лучик шевельнулся. Значит, отвар сон-травы на голодный желудок брал его через два часа, а на сытый — через четыре. Это его срок. Этому ребенку я не мать, но я его слышу.

В дверь постучали сухим коротким стуком — костяшками, не ладонью.

— Войди, — сказала я, не оборачиваясь.

Вошел Марек. Без куртки, в исподней рубашке с расстегнутым воротом. Под рубашкой справа я увидела свежий шрам — тонкий, ровный, как женский браслет. Дней пять. Шрам потемнел по краям, будто заживал медленно из-за чужой крови на лезвии. Я знала такие: их оставляют тонким стилетом под лопатку, когда хотят убить, но не убивают. Я не спросила. Я спросила о деле.

— Проверка кончилась, — сказала я. — Твоя кровь — человечья. Чужой в доме нет. Но клок, который понятой принес, пахнет самкой из круга самок.

Марек остановился у стола, смотрел на меня сверху вниз. Руки у него были спокойны, но правая ладонь — та, что оставила рубец на запястье Лучика — лежала на краю столешницы. Я видела, как чуть двигаются пальцы, будто он привычно сжимает поводок, а поводка нет.

— Кто принес? — спросил он.

— Понятой не сказал. Но шерсть — волчья, круга. Имя занесу в протокол. Завтра.

— Дора сказала, ты потребовала.

Я кивнула. Марек посмотрел на спящего Лучика, потом на меня. Я нарочно не отвела глаз. В этом доме кто-то должен смотреть первой и не моргать — не альфа, потому что он только что научился не командовать их снами.

— Твоя жена собирала мне коробочку, — сказала я. — С подписью «Таис. Не открывать до зимы». Я не открыла. Я положила в саквояж.

Марек молчал. Потом наклонился над тетрадью прежней хозяйки, что лежала у стены под записями о травах, раскрыл последнюю страницу. Под именем «Лина» шла всего одна строка: «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Я видела, как он прочел, видела, как его спина застыла.

— Ты знала, — сказал он хрипло.

— Я узнала вчера, — ответила я. — И перевязала пустырник на правом конце. Вчера и навсегда.

Он сел на табурет ниже меня — впервые. Табурет заскрипел, я услышала, как у него в груди сдвинулось что-то тяжелое, — может, дыхание, может, ребро.

— Я не умею просить, — сказал он.

Я молча налила в кружку отвар, поставила перед ним. Он посмотрел — отвар пах мятой и валерианой, не как у жены. Он сделал глоток. Я видела, как у него дрогнуло горло, когда он узнал вкус — и понял, что вкус другой. Это была его проверка, и он проиграл, и я выиграла.

— Пейте, — сказала я. — Не спи. Я сделаю перевязку.

Я взяла чистую тряпицу, ножницы, села на корточки у печи. Лучик приоткрыл один глаз, увидел мои руки без углей, улыбнулся уголком рта и снова закрыл глаза. Марек смотрел мне в затылок. Я это чувствовала кожей, как чужой свет лампы.