Я села на лавку, положила руки на колени и посмотрела на черепок в кармане. Северина Полк обронила мне слух именно с интонацией про школу. Значит, она знала, что школа закроется. Значит, она ждала, что меня выгонят. Значит, она ждала, что я приду сюда, в этот дом, и что меня здесь встретят не хлебом, а обыском.
Я закрыла глаза. За стеной спал Лучик. На столе стыл сон-отвар по рецепту женщины, которая когда-то сушила этот же пустырник и хотела увести этих же детей в мою школу. А у меня в кармане лежала синяя щепка, которая пахла рыбьим жиром и чужой водой.
Утром я покажу эту щепку Мареку. Не сразу. Сначала я дам ему сон-отвар. Сначала я покажу, что его сын спит. А потом я покажу, что у его ворот стояла не просто чужая стая, а та самая женщина, которая обо мне рассказывала.
Я не улыбнулась. У меня не было повода улыбаться. Но я впервые за двое суток почувствовала, что мои руки не зря умеют перебирать травы.
Я села обратно к столу, достала тетрадь прежней хозяйки из кармана, раскрыла на последней странице. Почерк был мягкий, с круглыми буквами, и последняя запись шла прямо от сердца. «Чужой альфийский след у ворот. Третью ночь. Завтра уведу детей в лесную школу. Если спросят, скажу, что к Ровен. Она поймет, она тоже мать.»
Подпись стояла внизу: М. С. У буквы М хвостик был мягкий, как у ребенка, который только учится писать.
Я закрыла тетрадь, положила под гнет рядом со своим листом. Получилось две записи в чужом доме. Одна моя. Одна чужая. И обе пахли одним и тем же пустырником.
Глава 4 Общий обед
На стол лег чистый холст, и я поставила на него свой саквояж так, чтобы клепки смотрели в зал. Это была не мелочь. В этом доме каждый предмет на виду означал право войти или право уйти. Мне нужно было второе.
Дора принесла миску с теплой водой и чистую тряпицу, поставила рядом, не глядя на меня. Щеки у нее горели, и она нервно одергивала фартук. Третий человек за утро вошел в кухню и сел на лавку у стены, не здороваясь. Плечистая самка с круглым лицом, в платке, повязанном низко, как у своих. От нее пахло кругом: медом, лавандой, чужим потом. Она села так, чтобы видеть мои руки и стол. Сесть так в чужой кухне имела право только проверяющая.
— Кто ранен? — спросила я, не оборачиваясь.
— Лучик, — сказала Дора. — Утром упал с крыльца. Царапина на локте.
Я знала, что самка за моей спиной уже смотрит на мои руки. Я разложила полотно, налила в миску настой, отжала тряпицу. Движения мои были неторопливы, и от того, что я не торопилась, чужая за моей спиной напряглась еще сильнее. Ей хотелось, чтобы я суетилась. Ей хотелось повода.