— Опусти руку, — сказал он Лучику. Голос был ровный, приказной. — Покажи.

Лучик послушно опустил руку. Марек шагнул к столу, наклонился. Пальцы у него были большие, и он держал ими сыновью ладонь так бережно, как я держала бы хрупкую чашку. Он не дотронулся до повязки. Он только смотрел.

— Кто перевязывал? — спросил он, не поднимая головы.

— Я, — сказала я.

Он выпрямился. Самка за моей спиной кашлянула, подалась вперед, чтобы он заметил ее раньше меня. Марек обернулся. Лицо стало тем каменным, которое я видела в сенях.

— Выйди, — сказал он самке.

— Я из круга, — начала она. — Право круга —

— Выйди.

Она вышла. Дверь за ней закрылась мягко, но я услышала, как на крыльце звякнуло ведро. Марек повернулся ко мне.

— Покажи, что ты сделала.

— Присыпка из мяты, дубровки и толченой коры. Снимет опухоль к вечеру. Заживет за три дня без следа. Если снова упадет — присыплю еще раз.

Он молчал. Он считал не травы. Он считал, кто ему теперь должен.

— Дора, — сказал он, не оборачиваясь. — Отнеси ребенка в детскую. И скажи Мире, что няня пришла.

Дора увела Лучика. Я осталась за столом одна, и саквояж мой стоял на холсте, и клепки смотрели в зал. Марек подошел к столу. Он был так близко, что я чувствовала запах железа и хвои, и под ним тот самый чужой след, который я должна была доказать утром.

— Ты лечишь моего сына, — сказал он тихо. — Ты варишь сон-траву. Ты сидишь ночью в лечебной. И ты молчишь о том, что нашла в кладовой.

Я ждала. Я знала, что он скажет дальше, и я знала, что мне это не понравится.

— Я дам тебе сутки, — продолжил он. — Не из милости. Из расчета. Утром ты докажешь, что не привела чужой запах. Если докажешь — я переподпишу контракт. Условия будут другие.

Я подняла бровь. Мне не нужно было спрашивать какие. Он сам сказал:

— Плата будет. Пять монет в месяц. Право входить в детскую без зова. Право лечить.

— А цена? — спросила я.

Он помолчал. Взгляд упал на мои руки.

— Цена — ты не уйдешь до конца зимы. Что бы ни случилось в стае. Что бы ни сказали про тебя. Что бы ни сделала твоя школа.

Я закрыла саквояж. Замок щелкнул негромко, но в тишине кухни он прозвучал как печать.

— Я не продаю зиму, — сказала я. — Я продаю работу. Одну работу. Сейчас.

— Сейчас у тебя нет работы, — ответил он. — У тебя есть сутки. Утром решится, будет ли у тебя эта кухня, эта лечебная и эти дети. Или будет только сторожка и дорога в город.

Я встала. Сидеть под его взглядом я больше не хотела.

— Тогда до утра, — сказала я. — Я буду в лечебной. Мне нужно перебрать травы и сварить отвар. Если вы заглянете ночью и увидите, что я молюсь вашим портретам, не пугайтесь. Это будет зелье.