Мускул на его скуле дрогнул.

— Я не заглядываю в лечебную по ночам, — сказал он. — Я заглядываю в нее, когда дети не спят. А они не спят третью ночь.

Я взяла саквояж. По дороге к двери задела его плечом. Кухня была узкая, а он стоял где не надо. Он не отступил. Под моим плечом что-то напряглось — его поле, холодное. Альфа чувствует чужой страх не потому, что хочет, а потому, что не умеет не чувствовать.

У двери я обернулась.

— Марек Север, — сказала я. — Если вы дадите мне сутки, я их использую. Если вы дадите мне зиму, я подумаю. А сейчас мне нужно в лечебную. И мне нужно, чтобы вы ушли из кухни.

Он смотрел на меня. Плечи у него опустились, пальцы сжались и разжались.

— Иди, — сказал он.

Я пошла. За спиной он сел на лавку, где только что сидела самка из круга, положил руки на стол. Он будет сидеть так до утра. Утром он будет либо злым, либо пустым, и мне придется решать, с каким из них я сяду пить чай.

В лечебной пахло мятой и дымом. Я поставила саквояж на лавку, открыла тетрадь прежней хозяйки и нашла страницу с рецептом сон-отвара. Буду варить его до рассвета. А потом приду к нему на кухню с миской на столе и с правом говорить первой.

Рассвет я встретила в лечебной с мокрыми от пара волосами и с миской на столе, в которой остывал отвар цвета слабого меда. Трижды снимала пенку и трижды добавляла по щепотке пустырника. Запах стоял такой, что у меня заломило виски. Я знала рецепт прежней хозяйки наизусть, но все равно перечитывала тетрадь, потому что мне нужно было видеть почерк. Подпись М. С. с мягким хвостиком у М. У меня подпись была другой: твердая, с наклоном, как у учительницы, которая привыкла ставить оценки. Мы с ней были разные, и я надеялась, что мы с ней были правы в одном и том же.

Я разложила на столе четыре куска чистой ткани. На одном лежала присыпка из мяты и дубровки, которой я перевязала Лучику руку. На втором стоял горшок с готовым отваром. На третьем лежала связка пустырника, перевязанная красной ниткой. На четвертом лежала записка жены и запертая тетрадь. Я положила их так, чтобы Марек, когда придет, мог прочитать и сравнить.

Шаги я услышала раньше, чем он постучал. Он не стучал. Он вошел в кухню, неся в руках ребенка. Лучик спал у него на плече, и щека мальчика была мокрая от пота, веко подрагивало. Марек положил его на лавку и укрыл полушубком. Руки двигал так, словно боялся разбудить не ребенка, а самого себя.

— Он уснул, — сказал Марек, не оборачиваясь. — В полночь не спал. Я сидел рядом. В час не спал. Я сидел рядом. В три не спал, и я уже не мог сидеть.