Он посмотрел на мою руку у себя на запястье, сглотнул, плечи опустились. Я убрала руку.

— Идите к сыну, — сказала я. — Идите спать. Утром я вам принесу доказательства и чай. И если вы меня выгоните, я уйду.

Он встал, подошел к лавке, поднял Лучика и прижал к себе. Ребенок во сне обхватил его за шею, у альфы дрогнули губы. У двери он обернулся.

— Я не дам вам зиму, — повторил он. — Но я дам вам утро.

И он вышел. Я слышала, как его шаги затихли на лестнице, как скрипнула дверь детской, как он положил сына на кровать. Я села за стол и допила его остывший отвар. Он был горький, и я заплакала. Не от обиды. От того, что я впервые за эту ночь поверила, что он меня услышал.

В лечебной пахло пустырником. Я открыла тетрадь прежней хозяйки и нашла последнюю страницу, где было написано: «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Я перечитала это трижды. Потом закрыла тетрадь и пошла варить новый отвар. У меня было шестнадцать часов.

Я намотала красную нитку от связки на палец, нитка впилась в кожу, под ней пульсировала жилка. Это было напоминание себе, что я здесь не за тем, чтобы меня жалели. Я здесь, чтобы мне поверили.

К утру нужно было три вещи: готовый отвар, чистая повязка для руки Лучика и связка пустырника, перевязанная по-другому. Прежняя хозяйка вязала узел на левом конце, я вяжу на правом. Если Марек посмотрит внимательно, он увидит разницу и поймет, что я не выдаю чужую работу за свою.

Я разложила на столе чистую ткань. На одно полотно положила горсть сухой мяты, на другое — щепотку дубровки, на третье — три узкие полоски чистой бересты. В кармане лежал кусок угля, который я забыла отдать Мире. Сейчас не до угля. Сейчас нужно работать.

Я услышала шаги в сенях. Не Марек. Дора. Я узнала ее по тяжелой поступи и по тому, как она ступала на левую ногу чуть сильнее, чем на правую. Она вошла в лечебную, не постучав. В руках у нее был поднос, на котором стояла чашка и лежал кусок хлеба, намазанный чем-то жирным.

— Поешь, — сказала она. — Ночью не ела.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что. Я тебе не мать. Я тебе хозяйка.

Она поставила поднос на край стола и посмотрела на четыре куска ткани, на горшок с отваром, на связку пустырника. Понюхала воздух, дрогнули ноздри.

— Пустырник, — сказала она. — Как у нее.

— Да, — сказала я. — Как у нее.

Дора посмотрела на меня и кивнула, села на лавку. Не спросила, зачем я варю отвар, не спросила, откуда у меня связка. Сидела и смотрела, как я работаю. Странное чувство — когда тебя не проверяют, а просто ждут.

На лестнице заскрипело, я услышала голос Миры: