— Я слышала, — сказала я.

Он обернулся. На скуле темнела ночная тень, глаза красные. Усталость без злости. Он посмотрел на стол, на четыре куска ткани, на горшок с отваром.

— Я не буду это пить, — сказал он.

— Это не вам, — ответила я. — Это Лучику, когда проснется. И мне, если у меня сдадут нервы. Но сначала вам.

— Мне?

Я встала, подошла к нему и налила отвар в чистую чашку. Пар пошел тонкой струйкой, и запах пустырника стал гуще.

— Сядьте, — сказала я. — Вы не спали двое суток. У вас дрожат руки.

Он посмотрел на свои руки и не сел. Я поставила чашку на стол.

— Марек Север, — сказала я тихо, чтобы не разбудить сына. — Вы дали мне сутки. Прошло восемь часов. У меня осталось шестнадцать. Я не прошу вас пить отвар. Я прошу вас сесть.

Он сел. Взял чашку, посмотрел на нее. Рука дернулась. Он боялся не отвара. Того, что будет после. Я села напротив. Положила ладонь на стол рядом с его ладонью, не накрывая.

— Я вам верю, — сказала я.

Он поднял голову.

— Я вам верю, что вы не знали про записку, — продолжила я. — Я вам верю, что вы не знали про тетрадь. Я вам верю, что вы не знали, что ваша жена слышала чужой запах у ворот. Но я вам не верю, что вы не знали, что она хотела увести детей.

Он побледнел.

— Она не хотела увести детей, — сказал он. — Она хотела —

— Она хотела спрятать их, — перебила я. — От вас. Потому что вы не слушали. Вы приказывали. Вы и сейчас приказываете, даже когда молчите. Вы пришли ко мне в лечебную ночью не потому, что дети не спали. Вы пришли потому, что вы не спали сами.

Он поставил чашку. Она звякнула о стол, Лучик у него на лавке дернулся во сне, у Марека сжались кулаки.

— Не смейте, — сказал он. — Не смейте говорить мне про мою жену.

— А кому мне про нее говорить? — спросила я. — Вам. Потому что вы единственный, кто не хочет слышать.

Я видела, как у него дрожат пальцы, как он сдерживает себя, и как ему это дается тяжелее, чем команда на учениях. Я встала, подошла к нему и положила ладонь ему на запястье, там, где у альфы бьется жилка.

— Вы дадите мне сутки, — сказала я. — Я их использую. Утром я вам докажу, что чужой запах у ворот был не мой. Я вам докажу, что ваша жена ушла не от меня. Я вам докажу, что дети у вас спят не потому, что я их лечу, а потому, что я их слушаю. И когда я вам все это докажу, вы решите, оставлять ли меня.

Он не отнял руку. Под моими пальцами билось его запястье — слишком часто для мужчины, который привык командовать. Под кожей что-то дрожало. Не страх. Хуже. Признание.

— Я не дам вам зиму, — сказал он глухо. — Я не могу обещать.

— Я и не прошу зиму, — ответила я. — Я прошу сутки. Шестнадцать часов.