— Это страх, — сказала я Мире. — Я вижу его. Спасибо, что нарисовала.
Мира шмыгнула носом и прижалась ко мне боком, и я положила ей руку на макушку, и мы постояли так, пока у печки не заворочался Лучик и не спросил сонным голосом:
— А мне?
— И тебе, — сказала я. — После обеда. Иди сюда.
Лучик подошел, я подхватила его одной рукой, потому что вторая лежала на Мириной макушке, и поставила его перед чистым куском стены. Он взял уголь и нарисовал волка с человечьими ладонями, и я ничего не сказала, только кивнула.
Марек встал с лавки, подошел к нам, остановился за моей спиной. Я чувствовала его дыхание у себя на виске, и у меня по спине прошел холодок, и я не отодвинулась.
— Спасибо, — сказал он тихо, так тихо, что услышала только я.
— Это не для вас, — ответила я, не оборачиваясь. — Это для них.
Он ничего не сказал. Постоял еще секунду, и я слышала, как он ушел, и дверь за ним закрылась, и в комнате стало тихо, только потрескивали дрова в печке и сопел Лучик, который рисовал волка с человечьими ладонями, и я держала руку на Мириной макушке, и в кармане у меня лежал ключ, и в жестянке на столе лежали три листа чистой бумаги, и я знала, что до совета осталось пятнадцать часов, и что я их не боюсь.
Он закрыл. Скрипнула старая медь, и в комнате стало тихо. Я села обратно на пол, подвинула к Лучику чистый кусок стены.
— Рисуй отца.
Лучик замер. Потом поднял уголь и начал рисовать длинную тень с арбалетом, и я почувствовала в кармане ключ, который лежал там, как маленькое обещание, которое я еще не давала.
Глава 6 Долг в книге
Ключ от школьной двери я выложила на полку рядом с сухим зверобоем, а сама пошла к лечебной, потому что там меня никто не достанет голосом. Коридор пах камнем после ночного дождя, на каменном полу оставались мокрые подошвы, и я шла по своим следам, чтобы не оставлять новых. Дверь в лечебную была приоткрыта, внутри горела одна свечка, и я знала, чья это свечка. Дора оставила. Не для уюда, а чтобы я не наткнулась в темноте на бутыль с уксусом.
На столе лежала раскрытая тетрадь прежней хозяйки. Я сама раскрыла ее утром и ушла, не закрыв. Листы пахли лавандой, дубровкой, застарелым страхом. Запах страха я теперь узнавала с закрытыми глазами: он был кисло-медный, с хвостом полыни. Запись на последней странице я уже видела, но днем она скользнула мимо меня, а сейчас, в свечном тихом огне, я прочла ее снова, медленнее. «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Три строки, мелкий убористый почерк, в конце подпись: «Лина».
Я села на табурет. Свечка дрожала, и тень моих рук падала на страницу так, будто я держала чужую жизнь за горло. Меня не звали в чужой дом, меня не звали в чужую семью, меня выбрала мертвая женщина, которую я никогда не видела. Она записала мое имя зараньше, когда я еще сидела в своей школе, когда у меня был свой ключ и свое дело. И вот я здесь, в чужой лечебной, у чужого очага, и пахнет от меня теперь чужим домом.