Ключ от школьной двери я положила обратно в карман, потому что на полке ему не место. Полка — это его порядок, его кухня, его правила. Я вышла из лечебной, притворив дверь плотно, и пошла к себе в сторожку. Мне нужно было вымыть руки от его запаха и от запаха той женщины, чью тетрадь я только что держала. В сторожке было холоднее, чем в доме, и это мне нравилось. Здесь никто не дышал мне в затылок.

Я зажгла свою свечку, сняла куртку, повесила на гвоздь у двери. Саквояж мой стоял у стены, под рукой. Я открыла его, достала чистую тряпицу, положила на колено. Руки у меня дрожали — не от страха, от злости. Он стоял в моей лечебной, в чужой мне рубашке, и думал, что я уступлю, если он помолчит достаточно долго. Он ошибся. Я никогда не уступаю тем, кто молчит вместо извинений.

Я достала из саквояжа свою рабочую тетрадь, кожаную, без замочка, с загнутыми углами. Положила на стол, придавила пальцами. Записала три строки, как обещала себе: «Лина. Травница. Ушла. Я — не замена». Подержала перо над бумагой, прибавила четвертую: «Мара не любила, а я не отдаюсь». Закрыла. Положила рядом с ключом от школы. Два ключа, обе двери чужие, обе мои.

За стеной кто-то ходил. Я узнала шаги — тяжелые, неровные, с заминкой на третьем шаге. Марек. Он прошел мимо моей двери, не остановился, и шаги ушли в сторону детской. Я слышала, как он там постоял, как скрипнула половица под его весом, как он ушел обратно. Он не вошел к детям. Это было ново. Обычно он входит.

Я встала, вымыла руки в тазу, насухо вытерла. Надела чистую рубаху, ту, что привезла из дома, с вышитой у запястья мятой. Распустила волосы, переплела косу. Мне нужно было к утру выглядеть так, будто я спала, а не будто я только что держала чужую тетрадь и называла альфу в лицо тем, кем он был.

В дверь постучали. Негромко, сухими пальцами. Я узнала стук.

— Открыто, — сказала я.

Дора вошла без подноса. Это тоже было ново. Она всегда приходит с миской или кружкой, как будто ухаживает, а на деле проверяет. Сейчас у нее в руках ничего не было, кроме маленькой жестяной коробочки.

— Это от хозяйки, — сказала она и положила коробочку на стол. — Нашла в кладовой, когда перебирала крупу. Подписанная, гляди сама.

Я взяла коробочку. На крышке чернилами, мелким тем же почерком, было написано: «Таис. Не открывать до зимы».

Я положила коробочку обратно на стол, не открывая.

— Почему сейчас? — спросила я.

— Потому что он пришел и лег, — сказала Дора просто. — В первый раз с той ночи. Как лег — так я тебе несу.

Я посмотрела на нее. Она смотрела на меня, и в глазах у нее было что-то вроде уважения, а вроде и страха.