— Ты знаешь, что там? — спросила я.

— Нет, — сказала она. — Но Лина знала. Она эту коробку за неделю до ухода собирала.

Я накрыла коробочку ладонью. Ладонь у меня была холодная от воды, а жесть — тоже холодная. Два холода, и под одним из них лежала чужая тайна.

— Спасибо, Дора, — сказала я. — Иди спать.

Она пошла к двери, но на пороге обернулась.

— Ты ему не уступишь, — сказала она, не вопрос, а утверждение.

— Нет, — сказала я. — Пока он не перестанет командовать их снами.

Дора кивнула, как будто именно этот ответ и ждала, и ушла. Я слышала, как она спускается по лестнице, как закрывает за собой дверь на кухню. Дом затихал, только Мира ворочалась на своей кровати, да свечка моя оплывала на столе.

Я не открыла коробочку. Не сегодня. Сегодня я положила ее в саквояж, под чистую тряпицу, и застегнула ремень. Коробочка лежала у моего бедра, и я чувствовала ее сквозь кожу — маленькая, тяжелая, с чужим почерком на крышке. Лина знала, что я приду. Знала, что зима будет, и что мне понадобится то, что она спрятала. Только я пока не знала — что.

Я легла на узкую кровать, не раздеваясь, накрылась тулупом. За стеной Марек молчал. Дети молчали. Дора молчала. Только я не спала, и ключ от школы лежал у меня под рукой, на табурете, и саквояж с коробочкой стоял у стены, и я знала: завтра я встану, сварю кашу, перевяжу Лучику руку, которую вчера наспех перевязала, и пойду в лечебную работать. И в этой работе я ему не уступлю ни стола, ни полки, ни ночи. И если в жестяной коробочке лежит то, что меняет его право на детей, — я узнаю это первой. Не он, не круг, не Ирма Вольская. Я.

Я закрыла глаза. Свечка моя догорела, и в сторожке стало темно, и пахнуть от меня стало только мной — мятой, дубровкой и тем холодом, который я ношу с собой с того дня, как у меня отобрали школу.

Шаги в коридоре раздались задолго до рассвета, тяжелые, неровные, с той самой заминкой на третьем, которая выдавала альфу за версту. Я подняла голову от подушки, прислушалась. Марек прошел мимо двери, задержался у детской, как вчера, и снова ушел. Не вошел. Значит, ему сегодня нужно что-то другое, не дети. Значит, он идет ко мне.

Я встала, накинула куртку прямо на рубаху, сунула ноги в чистые портянки. Саквояж стоял у стены, я привычно проверила ремень — коробочка Лины лежала под тряпицей, на месте, я чувствовала ее сквозь кожу. Свечку жечь не стала, хватит и того света, что сочился из-под двери. Взяла тетрадь, ту, кожаную, без замочка, положила в карман куртки. Если он пришел спорить, я должна быть готова записывать, а не помнить.