— Я принесу тебе ключ от детской, — сказал он. — Не от дома. От детской. Чтобы Мира не сидела под дверью.

Я ничего не ответила. Дверь за ним закрылась, и я слышала, как он идет по коридору, и шаги у него теперь были ровные, без заминки, и я подумала, что впервые за три дня он выспался хотя бы час.

Утро я встретила в лечебной, а не на кухне. Разница была в том, что на кухне мне подавали, а здесь я сама становилась хозяйкой. Я пришла, когда в доме еще спали, кроме Доры. Дора грела воду на плите, не оборачиваясь, и я поняла, что она ждала меня. Она не удивилась, не спросила, зачем я здесь до рассвета. Она кивнула на чугунок, и я кивнула в ответ. Это был наш договор: я работаю, она не мешает.

Я первым делом сняла с полки связку пустырника, найденную вчера. Положила перед собой. Перевязала по-новому, узлом не на левом конце, как делала та, другая женщина, а на правом. Это была мелочь, но мелочь, которую я могла показать Мареку. Если он спросит, откуда я знаю, что первая вязала иначе, — я отвечу: я прочла это в тетради, которую она мне оставила, в той самой, которую его круг считает пропащей.

Я разложила на столе четыре предмета, как разложила бы доказательства перед советом. Первый — пучок мяты и дубровки для присыпки, той самой, которой я вчера засыпала рваную рану Лучика. Второй — отвар сон-травы, сваренный по рецепту прежней хозяйки. Третий — связка пустырника, перевязанная по-моему. Четвертый — записка. Записка была короткой: «Твоя жена знала, что я приду. Она оставила мне ключ. Я не предам».

Я положила рядом с запиской кожаную тетрадь прежней хозяйки. Раскрыла на странице, где чернилами было выведено: «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Я знала этот почерк. Я знала эту запись. Я знала, что Марек, если увидит, побледнеет, потому что это не слух и не сплетня. Это его рука, его кровь, его слово, переданное через другую женщину мне.

Дора поставила передо мной кружку с отваром. Не с тем, что я варила ночью, а с другим, без сон-травы. Она понимала разницу. Я кивнула, отпила. Отвар был горький, с дымком и полынью, и я поняла, что Дора добавила полынь нарочно, чтобы я не уснула.

— Мне сегодня придется разговаривать с ним, — сказала я.

— Я знаю, — ответила Дора. — Поэтому я тебе и налила.

Шаги в коридоре раздались не скоро. Я успела сварить новую повязку для Лучика, проверить, что рана не воспалилась, пересчитать склянки на полке. Когда я услышала его шаги, я не встала. Я осталась сидеть за столом, с тетрадью перед собой, с четырьмя предметами, разложенными в ряд, как обвинительный акт.