Я налила ему отвар из того чугунка, что сварила ночью. Горький, сонный, с пустырником и полынью. Поставила перед ним.

— Пей, — сказала я. — Не за компанию. За Лучика. Твоя жена делала этот отвар для младшего, когда тот не спал. Я сделала по ее рецепту. Трижды снимала пенку, трижды добавляла пустырник. Если ты не веришь мне, ты можешь не пить. Но тогда ты не имеешь права указывать мне, как лечить твоего сына.

Он посмотрел на кружку. Потом на меня. Потом на связку пустырника, перевязанную по-моему.

— Она вязала на левом, — сказал он тихо.

— Да, — ответила я. — На левом. А я на правом. Это не ошибка. Это знак, что в этой связке работали две разные женщины. Если ты отнесешь ее совету, они увидят.

Он взял кружку. Понюхал. Отпил. Я видела, как его кадык дернулся, как он сглотнул горечь, как на секунду прикрыл глаза. Он знал этот вкус. Его жена варила так же.

— Сядь ровно, — сказала я. — Я сейчас буду делать повязку. Если ты будешь сидеть, тебе придется смотреть, как я работаю. Если ты не хочешь смотреть, уйди.

Он не ушел. Он сидел, пил отвар и смотрел, как я режу чистую тряпицу, как кладу в нее щепотку мяты и дубровки, как заворачиваю в марлю и опускаю в теплую воду. Он смотрел, как я работаю, и впервые не указывал мне, как это делать. Это была его цена, которую он платил молча.

Я накладывала повязку, когда дверь снова открылась. На пороге стояла самка из круга, та самая, что вчера приходила проверять мою работу. За ней — еще одна, постарше, с родовой булавкой на воротнике.

— Мы пришли осмотреть ребенка, — сказала старшая.

Я не встала. Я держала повязку двумя пальцами и смотрела на них через стол, через разложенные доказательства, через его кружку с отваром.

— Ребенок спит, — ответила я. — Осмотр после сна. Если вы не верите, что я его лечу, спросите у него самого. Он проснется через час.

Старшая перевела взгляд на Марека. Он молчал. Он допивал мой отвар и смотрел в кружку.

— Альфа, — сказала она.

— Выйди, — ответил он, не поднимая глаз. — Я сказал.

Они вышли. Дверь закрылась. Я промокнула повязку, положила в чистую миску, накрыла полотном. Руки у меня не дрожали. Я не дала им дрожать.

— Она вернется, — сказала я. — С подписью совета.

— Пусть, — ответил он.

Я впервые услышала от него это слово. Он поставил кружку, встал, пошел к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Я пришлю к тебе Миру, — сказал он. — Она хочет показать тебе новый рисунок.

И вышел. Я слышала, как он идет по коридору, и шаги у него были ровные, и я поняла: он впервые не приказал мне уйти. Он просто вышел сам.