Старик с повязкой сделал шаг вперед, достал из-за пазухи серебряную иглу и плошку с водой. Я положила левую руку на столб ворот, кольцом к свету, чтобы видно было — не прячу шрам, не прикрываю рукав. Игла кольнула в подушечку безымянного пальца. Капля упала в воду, расплылась, но осталась красной, не черной, не синей.

— Кровь человечья, — сказал старик.

— Это ничего не значит, — быстро сказала самка. — Южный оборотень может скрывать вторую природу.

— Может, — согласилась я. — Тогда дайте понюхать.

Старик достал из кармана клок серой шерсти, перевязанный тонкой ниткой. Поднес к моему лицу, потом к столбу, потом к своей руке. Я смотрела, как его ноздри раздуваются, как он медленно поворачивает голову, ловя запах в воздухе.

— Не ее, — сказал он наконец. — Не северная, не южная. Мужская, волчья. Из круга самок.

Тишина стала другой. Бронислав выпрямился так, что захрустело в спине. Самка попятилась на полшага, и я впервые увидела на ее лице не злость, а страх. Понятой с повязкой на глазу аккуратно положил клок обратно в карман, как улику.

— Я забираю эту шерсть, — сказала я. — И требую занести в протокол проверки имя того, кто ее принес.

— Это будет доложено совету, — сухо сказал Бронислав.

— Совету — мало, — ответила я. — Детям. Детям альфы Севера. При них в детской. Сегодня вечером.

Он хотел возразить, но понятой уже кивнул. Я повернулась спиной к воротам и пошла к крыльцу, не оглядываясь. В спину мне никто не сказал ни слова.

В сенях пахло холодным деревом и чужим мехом. На крючке висела детская куртка Лучика, я машинально поправила оборванный рукав. За дверью лечебной ждала Дора с жестяной коробочкой в руках и спокойным лицом.

— Коробочка от Лины, — сказала она утверждением. — Ты ему не уступишь.

— Нет, — сказала я. — Не уступлю.

Я взяла коробочку, положила в саквояж под чистую тряпицу и застегнула пряжку. Внутри что-то звякнуло, тихо и сухо, как сухой стебель.

Я застегнула пряжку саквояжа и пошла через сени к лечебной. Жестяная коробочка глухо звякнула при каждом шаге, словно напоминала: внутри не моя тайна, а чужая забота, оставленная на семь лет вперед. Я себе не мать, не наследница, я — женщина с ключом от школы в правом кармане и волчатами, которые ночью писали страх на стене углем.

В лечебной пахло мятой и холодной смолой. Лучик спал на печи, поджав ноги; на его щиколотке белела свежая повязка, край тряпицы я успела подвернуть до того, как пришла Дора. Я поставила саквояж на лавку, достала чистую миску, достала из-под лавки заранее нарезанный пустырник — тот, что перевязала узлом на правом конце. Марек сказал вчера вслух, что жена вязала на левом. Это была проверка, которую я прошла молча. Теперь нужно было показать, что отвар мой работает не хуже, чем прежней хозяйки.