Дверь открылась. Марек вошел, остановился у порога, как вчера у моей сторожки. Он снова был в рубахе, не в куртке, и от него пахло холодным деревом и тем самым дымом, и я подумала, что он тоже не спал. Только сейчас он стоял не у моей кровати, а в моем рабочем месте.

Я не дала ему времени оглядеться.

— Сядь, — сказала я. — Мне нужно тебе показать четыре вещи. Если ты не хочешь их видеть, ты можешь уйти. Но тогда я отнесу их совету.

Он не сел. Он подошел к столу, наклонился, прочел записку. Потом тетрадь. Потом посмотрел на связку пустырника, перевязанную не так, как у его жены. Потом посмотрел на меня.

— Что это? — спросил он.

— Доказательства, — ответила я. — Что я не привела чужого альфу. Что твоя жена знала, что я приду. Что она сама хотела, чтобы я забрала у тебя детей. И что круг самок, который прислал ко мне проверяющую, работает против тебя, а не за тебя.

Он молчал. Я видела, как он прочел запись в тетради, как его пальцы сжались на полях, как он закрыл тетрадь и положил обратно.

— Я не отдам тебе детей, — сказал он.

— Я не прошу, — ответила я. — Я говорю тебе то, чего ты не хочешь слышать. Твоя жена ушла, потому что ты командовал ее телом через поле. Она спрятала от тебя детей, потому что ты привык решать за них. И она оставила меня запасным выходом, потому что знала: если она уйдет, ты захочешь поставить на ее место кого-то, кто будет молчать. А я не буду.

Он не сел. Я и не ждала.

Я встала из-за стола, обошла его, не касаясь, и пошла к плите, где Дора грела воду для повязки. Мне нужно было занять руки, иначе я бы сказала лишнее. Я сняла с крючка чистую тряпицу, опустила в горячую воду, выкрутила. Пар ударил мне в лицо, и я на секунду перестала видеть комнату. Хорошо. Пар не умеет командовать.

За спиной я слышала, как он дышит. Ровно, через нос, как дышит волк, который не может сорваться. Он не двигался. Я знала, что он читает запись в тетради, и знала, какая строчка сейчас у него перед глазами. «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Его жена написала это его почерком, его кровью, его рукой, которую он не удержал.

Я положила мокрую тряпицу в миску, принесла к столу, разложила перед собой. Повязка для Лучика. Работа. Самое простое, что у меня сейчас есть.

— Садись, — повторила я, не оборачиваясь. — Ты мне мешаешь стоять над душой.

Он сел. Я услышала, как скрипнул табурет, и только тогда повернулась. Он сидел за моим столом, в моей лечебной, перед моими четырьмя предметами, и руки его лежали на коленях, а не на столе. Я отметила это про себя и не стала показывать, что отметила.