В коридоре послышались шаги. Я закрыла тетрадь, но не успела убрать — дверь открылась, и вошел Марек. Он был без куртки, в одной исподней рубашке с расстегнутым воротом, и видно было, что он не ложился. Запах его стоял густой, волчий, с хвостом холодного металла. Я не шевельнулась. Он остановился у порога, посмотрел на тетрадь, потом на меня.

— Ты не спишь, — сказал он.

Я не ответила. Он сделал шаг внутрь, и я заметила, что под его рубашкой на правом боку белеет свежий шрам, тонкий, как женский браслет. Не сегодняшний, но и не старый. Дней пять.

— Я тебя не звал, — сказал он.

— Я и не пришла на зов, — ответила я. — Я пришла работать.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то смешное, но смеяться не стал. Тяжелая рука его легла на край стола, рядом с моей, и я отодвинула свою руку не от страха, а чтобы он не касался бумаги. Он это заметил. Я видела, как дрогнул его взгляд. Ему было неприятно. Ему было непривычно. Он всю жизнь брал, что лежало рядом, и никто не отодвигал локоть.

— Тут ночует Лина, — сказал он, и я вздрогнула, хотя не хотела. — Ее дух. Не трогай.

— Это не дух, — ответила я. — Это запись. Ты разве не знал, что она меня назвала?

Он молчал. Я видела, как он сглотнул, и под кожей на его горле прошла жила. Мне стало жаль его на одну секунду, и эту секунду я себе запретила. Жалость к альфе — это первый шаг к постели без условий. Он не заслужил постели. Он заслужил правду.

— Лина знала, что уйдет, — сказала я. — И заранее выбрала, к кому отдать детей. Не к кругу, не к Ирме, не к своей родне. Ко мне.

Он снова промолчал. Я открыла тетрадь на нужной странице и положила перед ним. Он наклонился, читал, и я видела, как двигаются его брови. Когда он дошел до последней строчки, у него дрогнули губы. Это была не злость. Это был стыд, который он впервые не сумел спрятать.

— Она не верила мне, — сказал он.

— Она не верила стае, — поправила я. — И тебе тоже. Потому что ты командовал ей через поле.

Он вскинул голову, и я увидела, как его зрачки стали волчьими. Я не отвела взгляд. Если отвести сейчас, он решит, что я испугалась, и завтра снова войдет в детскую приказом.

— Я не лягу с тобой, Марек, — сказала я. — Пока дети не будут знать, что я не мать. Пока ты будешь командовать их снами. Пока в этой тетради записано мое имя как запасной выход для чужой матери, а не как мой собственный выбор.

Он не ответил. Свечка оплыла на пол-пальца, и я слышала, как за стеной спит младший, и как старшая Мира ворочается на своей кровати, и как на кухне Дора вытирает руки полотенцем, и как в доме пахнет лавандой, дубровкой и застарелым страхом. Я взяла свою тетрадь, маленькую, кожаную, которую принесла из школы, и записала в нее три строки: «Лина. Травница. Ушла. Я — не замена». Закрыла, положила рядом с ключом от школы. Два ключа, обе двери чужие, обе мои.