Я кивнула. Лучик подобрал уголь с пола и протянул мне. Я взяла его тремя пальцами — большой, указательный, средний — и показала ему снова. Он повторил, и уголь у него в пальцах больше не ходил ходуном.

Мира открыла глаза и посмотрела на меня. Взгляд у нее был взрослый, девятилетний, и я в нем прочитала одно: она проверила, возьму ли я ключ, и я взяла, и теперь она знала, что я не уйду до весны.

— Марек, — сказала я, не оборачиваясь к нему. — Закройте дверь. Холодно.

Я поднялась, отряхнула колени и прошла к печке. Лучик смотрел мне в спину так пристально, что я почувствовала этот взгляд затылком, как каплю холодной воды. Я сняла с полки жестянку, в которой хранила сухой сбор для перевязки, и поставила на стол рядом с тетрадкой. Внутри жестянки лежало три листа чистой бумаги, заготовленной мной на черный день, и пучок сухой дубровки, перевязанный ниткой.

— Мира, — сказала я, не оборачиваясь. — Возьми брата и сядь у печки. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

Мира посмотрела на меня долго, потом подошла к Лучику, взяла его за руку и увела к печке. Лучик не сопротивлялся, только обернулся на меня, и я ему кивнула. Он кивнул в ответ, по-взрослому, и у меня на секунду перехватило горло, потому что я вспомнила, как этот жест делал Ярек, когда ему было пять и он ходил с отцом в лес.

Я подождала, пока дети усядутся, и только тогда повернулась к двери. Марек стоял на пороге так, как будто вошел минуту назад и ждал, пока я замечу. Я заметила его сразу, еще когда Мира шевельнулась у печки. Я просто дала ему время. Он смотрел на меня тем взглядом, от которого у меня потели ладони и хотелось одернуть юбку, и я перехватила этот взгляд, как перехватывают брошенный нож — за лезвие.

— Закройте дверь, — повторила я. — И сядьте.

Он закрыл. Подошел к лавке у стены, сел, положил руки на колени. Я видела, что он ждет, пока я начну. Я не начала. Я подошла к полке, сняла с нее банку с присыпкой, понюхала, поставила обратно. Потом подошла к нему, остановилась в двух шагах и сказала:

— Вы при мне сказали Мире, чтобы я не лезла в воспитание.

Он кивнул. Один раз, коротко, нижней челюстью.

— Это приказ?

Он посмотрел на меня. Я видела, как у него дрогнул мускул на скуле, тот самый, который дрожал, когда он сдерживал поле.

— Это просьба.

— Мира услышала приказ, — сказала я. — У нее в ушах это прозвучало как приказ, потому что вы ее отец и потому что она привыкла. И Лучик тоже услышит приказ, если вы повторите при нем.

Он отвернулся к окну. За окном падал снег, мокрый, крупный, и я видела, как он ложится на подоконник.