— Я не слышу ваших детей, — сказала я. — Я слышу ваш дом.

Он вышел. Я слышала, как он поднимается по лестнице, тяжело, по-мужски, и как над ним скрипнула половица. Потом тишина. Потом из-за стены, из детской, донесся короткий всхлип, и я поняла, что младший услышал шаги отца и снова не уснул.

Я подошла к стене, положила ладонь на камень. Камень был холодный. Я убрала руку, достала из миски три цветка пустырника, размяла пальцами и положила в чистую тряпицу. Завязала узлом, понюхала. Запах был мягкий, медвяный, почти материнский. Если младший не спит третью ночь, ему нужен не сон-отвар, а запах. Запах руки, которая не бьет.

Я зажгла свечу, поднесла к тряпице, нагрела. Тряпица потеплела, и запах стал гуще. Я положила ее под дверь детской, тихо, без стука, и вернулась к столу. Сердце у меня стучало ровно, потому что я сделала первый шаг в чужом доме, и шаг этот был маленький, как мышка под половицей.

За дверью кто-то ахнул. Я замерла. Потом раздался тихий шорох, и я поняла, что это Лучик уронил тряпицу и понюхал. Потом он запихнул ее под подушку, потому что я услышала, как скрипнула кровать, и как дыхание стало реже.

Мира не шевелилась. Она умела притворяться спящей лучше любой старшей сестры, и я оценила это про себя, потому что такая сестра в доме нужнее, чем любая мачеха.

Тряпица пахла так сильно, что я сама почувствовала, как у меня тяжелеют веки. Я отодвинула миску с пустырником подальше от свечи и достала из саквояжа чистую ступку. Пальцы у меня были холодные, и я размяла их, прежде чем тронуть пестик. Работать надо было вслепую, по памяти. Рецепт прежней хозяйки я не знала, но рецепт пустырника знала любая травница, которая хоть раз варила сон-отвар для младших.

Двенадцать цветков. Восемь стеблей. Пятнадцать листьев. Я отсчитывала их в темноте, по шороху, и каждый раз, когда мои пальцы касались сухого стебля, я думала о женщине, которая вязала эту связку. У нее были тонкие пальцы. Об этом говорила толщина нитки, которой она перетянула пучок. Тонкие, знающие. Такими перебирают травы, такими чешут детский затылок, такими держат чужую руку, когда той страшно.

Размолола. Положила в глиняный горшочек, тот, что стоял на нижней полке. Добавила мяту. Мед взяла из берестяного туеска, который стоял наверху, понюхала, отщипнула, лизнула. Мед был старый, темный, пах не цветами, а дымом и чужими сотами. Год назад жена Марека варила из него сон-отвар, и мед этот остался.

Я поставила горшочек в печь, на самый край, где жар был мягкий, и прикрыла заслонку. Пусть томится. Пусть пахнет так, чтобы за стеной перестали скрипеть.