За стеной и правда стало тише. Я прислушалась. Дыхание Лучика сделалось глубже, ровнее, и я поняла, что тряпица сработала раньше отвара. Запах сильнее слов. Запах сильнее приказа. Если бы Марек это понимал, он не стоял бы сейчас у себя в кабинете над пустой тарелкой, а сидел бы вот так, на полу, рядом с сыном, и молчал бы вместе с ним.

Но он не понимал. Он привык командовать. А командовать тем, кто не спит от страха, нельзя. Можно только сидеть рядом.

Я отвернулась от печи, потому что жар полез мне в лицо, и заметила на полу у порога мокрый след. Человеческий сапог, мужской, с подошвой, которая оставляет четкий рисунок. Марек. Он стоял у двери, когда я зажигала свечу. Он слышал, как я кладу тряпицу под дверь детской. И он не вошел. Он постоял, послушал, как я грею пустырник для его сына, и ушел.

Я опустилась на колени перед мокрым следом и провела пальцами по рисунку подошвы. На подошве застрял рыбий хвост. Точнее, тонкая щепка от рыболовной сети. У нас в округе рыбу ловят только в Северном омуте, и сети плетут из крашеного лыка. Щепка была синяя, выцветшая на сгибе.

Я положила щепку на ладонь, понюхала. Пахло рыбьим жиром, чужой водой и тем же южным коричным отзвуком, который я уже слышала на записке. Запах был слабый, но я его узнала. Северина Полк, сплетница и травница из чужой деревни, всегда приносила с собой этот запах, потому что она варила свои мази на рыбьем жире, а жир брала у рыбаков с южного берега.

Значит, у ворот был не просто чужой альфа. У ворот была Северина. Или тот, кто ходил к Северине. Или тот, кого Северина привела.

Я сжала щепку в кулаке и почувствовала, как у меня стукнуло в висках. Если Северина побывала у ворот дома Марека, значит, слух о моей связи с южным оборотнем она пустила не просто так. Она знала, что у ворот пахнет. Она знала, что меня приведут в этот дом. И она ждала, когда меня здесь закроют.

Я встала, подошла к полке, достала из-за связки пустырника чистый глиняный черепок, положила в него щепку, прикрыла тряпицей. Улика. Первая настоящая улика в чужом доме. Я засунула черепок в карман, к записке и тетради прежней хозяйки, и почувствовала, как у меня отяжелел подол. Карман оттягивало, как будто там лежал не кусок щепки, а целый приговор.

За печью тихо зашумел отвар. Я приподняла заслонку, понюхала. Пахло правильно, медово и мятно, и сверху, над травяным духом, уже поднимался тот тонкий дымок, который означает, что сон-отвар готов.

Я сняла горшочек с помоста, поставила на стол, прикрыла чистой тряпицей. Пусть остывает. До утра я его процежу, добавлю каплю чистой воды и понесу в детскую. Если Лучик уснет от запаха тряпицы, он уснет и от ложки отвара. А Мира сделает вид, что не спит, но выпьет, потому что она старшая и ей тоже надо.