Она поджала губы. Я поняла, что ответ ей не понравился, но спорить она не стала. Повернулась к двери, остановилась.

— Хозяин не спит вторую ночь, — сказала она. — Младший не спит третью. Если ты что-то умеешь, делай тихо. Если не умеешь, не делай вовсе.

— Я умею, — сказала я. — И буду тихо.

Она ушла. Я доела похлебку, вытерла ложку тряпицей и вернулась к миске. Пустырник нужно было разобрать по сортам: цветки отдельно, листья отдельно, стебли отдельно. Стебли я отложу для отвара, цветки для подушки, листья для чая. Это была работа на полночи, и я была ей рада, потому что работа руками не давала мне думать о том, что меня привели в чужой дом, как кошку на новый двор.

В углу лечебной, за низким шкафчиком, я заметила медный ключ на гвозде. Ключ был старый, с зеленым налетом, и висел на гвозде так давно, что вокруг него потемнела стена. Я подошла, сняла, повертела в пальцах. Ключ был от сундука, не от двери, бородка у него была фигурная, с тремя зубцами. Я вспомнила, что Марек сказал про тетрадь в кладовой, и поняла, что это, должно быть, тот самый ключ, который обещали дать через Дору утром. Значит, Дора уже решила за хозяина. Или хозяин решил за нее. Я положила ключ обратно на гвоздь, потому что чужой сундук в чужом доме открывают не руками, а договором.

Я вернулась к миске. Стебли хрустнули под пальцами, запах усилился, стал гуще. Я завязала стебли в пучок, перетянула красной ниткой из своей веточки, повесила сушиться над печкой. Листья ссыпала в чистую банку из-под мяты, притерла пробкой. Цветки оставила в тряпице. Это была привычная, тихая работа, та самая, которой меня учил старый Север, когда я была еще девочкой и не знала, что меня ждет.

В углу, под лавкой, я нашла завернутый в тряпицу кусок засахаренного меда. Откуда он здесь взялся, я не знала, но запах был таким, что у меня свело желудок. Я развернула тряпицу, понюхала. Мед был старый, прошлогодний, с привкусом липы и гречихи. Я завернула обратно и отложила в сторону. Чужой мед в чужом доме я трогать не буду.

За стеной, в детской, скрипнула кровать. Потом тишина. Потом снова скрип. Я подняла голову, прислушалась. Сердце у меня стукнуло ровно, потому что я знала этот звук. Это был звук ребенка, который ворочается и не может уснуть. Я встала, подошла к стене, положила ладонь на камень. Камень был холодный. Я убрала руку.

Я не пойду. Не сегодня. Сегодня меня не звали.

Я вернулась к столу, достала чистый лист, обмакнула угольный карандаш. Написала ровным почерком: «Пустырник, цветки, 12 г. Стебли, 8 г. Листья, 15 г. Мята сухая, 4 г. Мед, прошлогодний, 200 г, чужой, не трогать». Положила лист на лавку под гнет, чтобы высох. Это была моя первая запись в чужом доме. Первая строка в книге, которую мне еще не доверили.