Я развязала свою веточку, понюхала. Пустырник пах летом, сухой травой и чужим домом, в котором мне предстоит перезимовать.

Если перезимую.

Если меня не сменят раньше, чем я вдохну в этот дом голос, который дети услышат.

Я развязала узел на своей веточке, раскрошила сухой пустырник в чистую тряпицу и ссыпала в глиняную миску. Запах пошел густой, медвяный, с той летней сухостью, которая всегда напоминает мне мать. Не мою мать, мать моих учеников, которая приносила в школу пучки трав и сидела на крыльце, пока мы варили отвар от кашля. Пустырник для сна, зверобой для ран, мята для живота. Я знала эти травы раньше, чем научилась читать.

Я достала из саквояжа ножницы, срезала с пучка старой хозяйки три верхушки, понюхала срез. Связка пахла чище моей, без привкуса дорожной пыли, будто сушили здесь, в этой же комнате, на этой же печке. Я положила срезанные верхушки в свою миску, связала остаток узлом и вернула на полку, на то же место, где лежала. Две красные нитки снова легли рядом, как два сердечка на чужой ладони.

В дверь постучали коротко, сухим стуком, каким стучат люди, привыкшие входить без ответа. Я натянула рукава на запястья, потому что не люблю, когда чужие глаза видят мои руки сразу.

— Открыто, — сказала я.

Вошла Дора. Невысокая, сухая, с лицом, на котором морщины шли так глубоко, что казались нарисованными. Она понюхала воздух у моего плеча, не скрывая этого, и нахмурилась.

— От тебя пахнет чужим домом, — сказала она. — Это пройдет за три дня.

— Я знаю, — сказала я. — Привыкну к вашему.

Она поставила на лавку глиняный кувшин, прикрытый тряпицей, от которого пахло топленым маслом и подгоревшей мукой. Похлебка. Я не ела с утра, и желудок отозвался сразу, против моей воли.

— Хозяин велел передать, — сказала Дора. — Чтобы ты поела, прежде чем сортировать.

— Он велел или ты решила сама?

Она посмотрела на меня так, будто я спросила, умеет ли волк выть.

— Хозяин сказал, чтобы ты ела с кухни. Я варю, ты ешь. Остальное не твое дело.

Я кивнула. Подвинула миску с пустырником к стене, сняла тряпицу с кувшина. Похлебка была жидкая, с разваренной крупой и кусочком моркови, явно из остатков. На безрыбье и это ужин. Я достала из-под лавки чистую ложку, зачерпнула. Дора не уходила. Стояла, сложив руки на животе, и смотрела, как я ем. Это была не забота. Это была проверка.

— Ты чистоплотная? — спросила она.

— Я травница, — сказала я. — Я мою руки перед каждой склянкой и после.

— Дети грязные. Они могут сожрать твои травы.

— У меня нет трав, которые можно жрать. У меня есть травы, которыми можно спать.