Я взяла перо. Чернила пахли железом и старой дубовой корой. Я не написала «няня». Я написала: «Травница при детях. Зима. Без платы. Без титула». И поставила подпись: «Т. Ровен». И положила перо на блюдце.

Дора посмотрела на запись, и я видела, как у нее дрогнули губы — не то усмешка, не то удивление.

— Хозяин будет сердиться, — сказала она.

— Хозяин увидит, что я не его жена и не его должница. Я работаю. Зимой. Уйду, когда попросят.

— Тебя не попросят. Тебя сменят.

Я спрятала ключ от сторожки в карман. Ключ от школы остался лежать на доске у крынки, и я знала, что вернусь за ним.

— Пусть, — сказала я. — Сменят — значит, я выжила эту зиму.

Я встала из-за стола и пошла к двери в лечебную. Ступени скрипнули под моими ногами, и я подумала: вот моя площадка. Лечебная, кладовая, кухня, детская за теплой дверью, сторожка под крышей. Мне дали не дом и не семью. Мне дали зиму, и зиму я умела держать в руках.

Лечебная пахла так, будто здесь кто-то умер не до конца. Сухие травы, пыльный камень, остатки чужого дыхания в подушке на лавке. Я прошлась вдоль стеллажей, пересчитала склянки на полках. Двенадцать. Семь пустые. Три с чем-то подсохшим, слежавшимся в камень. Две с пустырником и мятой, и тех трав, которые я знала по избе старого Севера. На нижней полке, за банкой с засохшим зверобоем, лежала связка пустырника, перевязанная красной ниткой. Нитка была та самая, детская, мягкая, какой перевязывают косы. Я развязала узел, поднесла к лицу. Запах сухой, летний, теплый. Из связки выпал светлый детский волос и лег на мою ладонь, тонкий, как паутина.

Я положила волос обратно, затянула узел. Связку сушила та, чья подпись стоит в книге дома. Та, что писала «М. С.» с мягким хвостиком у М. Та, что ушла в лес и не вернулась.

Достала из кармана свой саквояж, разложила на лавке. Ножницы, моток ниток, чистая тряпица, спирт в склянке с притертой пробкой. Еще мазь на топленом масле, которую я варила в школе от детских ссадин. Еще веточка сухого пустырника, та самая, что дал мне старый Север. Я разложила все и поняла, что у меня больше инструмента, чем трав. Школа умела делать многое из ничего. Здесь мне снова придется делать многое из почти ничего.

Скрипнула дверь. Я не обернулась, потому что шаг был тяжелый, мужской, с волчьим придыхом.

— Я слышала, что ты умеешь считать, — сказал Марек Север. Голос у него был низкий, с той хрипотцой, которая появляется от недосыпа. — И что ты считаешь чужие книги.

— Я считаю чужие лекарства, — сказала я, не оборачиваясь. — Связка пустырника. Две склянки мяты. Семь пустых банок. Это не книга дома, это долг, который мне придется отдавать травой.