— Книга, — сказала Дора, кивнув на стол у стены. — Сядь, считай. Хозяин велел показать.

Книга дома лежала на столе, толстая, в кожаной обложке, с медными застежками. Я открыла ее не сразу — сперва вымыла руки в лохани, вытерла о полотенце, которое мне бросила Дора, и только потом взялась за обложку. Страницы были плотные, серые, с водяными знаками. Записи шли ровным почерком прежней хозяйки: кому, сколько, за что.

Строка первая. Молоко, мука, соль. Строка вторая. Лен для детских рубашек. Строка третья. Полотно на пеленки. Под каждой строкой — подпись: «М. С.», и буква М с мягким хвостиком, который я уже видела в тетради. Четвертая строка. Свечи, деготь, уголь для камелька. Пятая. Кинза, мята, пустырник для детского сна. Шестая. Краска для пола в детской.

Я вела пальцем по записям и не видела ни одной цены. Только перечень, дата, подпись.

— Дора, — спросила я, — здесь нет платы.

— Нет, — сказала Дора, не оборачиваясь. — Здесь нет.

— Имя?

— Хозяин. Марек Север.

Я услышала имя и не вздрогнула. Альфа Севера, вдовец, отец двоих волчат, хозяин дома, в котором не спят по ночам. Старый Север, мой учитель, послал меня сюда нянькой. Платы не будет — будет право жить в сторожке при усадьбе и кормиться с кухни. Я поняла это, как понимают цену чужой милости: не деньгами, так терпением.

— Спасибо, — сказала я и закрыла книгу. — Мне хватит.

— Постой, — сказала Дора. — Хозяин велел показать запись о найме.

Я снова открыла. Последняя страница, после всех хлебных и льняных строк, была пуста, кроме одного абзаца, написанного другой рукой — крупной, прямой, с нажимом. Буквы легли в строки, как кости.

«Няня. Зима. Сторожка. Кухня. Дети — со мной. Жена — когда привезу».

И подпись. И дата. И пустая строка для моего имени.

— Расписывайся, — сказала Дора. — Или не расписывайся. Он велел показать.

Я смотрела на пустую строку и думала о школе, ключ от которой остался лежать на доске подле крынки. Моя школа была закрыта советом за слух о связи с южным оборотнем, и ключ от нее лежал здесь, рядом с ключом от чужой кухни, который мне не давали. Если я распишусь — я войду в чужой дом чужим человеком, без платы, без руны, без имени его пары. Если не распишусь — уйду обратно в избу старого Севера, и стая решит, что я выбираю позор, а не работу.

— Ключ, — сказала я. — От сторожки.

Дора положила на стол маленький железный ключ без бирки.

— Бери. Кормиться с кухни. Спать отдельно. К детям не входить без зова. Через две недели приедет одобренная стаей невеста, и ты уступишь ей детскую. Поняла?

— Поняла.

— Расписываешься?