Марек сел на пол рядом с моей кроватью, не на табурет. Я осталась стоять. Лучик во сне повернулся и ухватил край моего фартука. Я не стала отнимать.

— Она учуяла его у окна, — сказала я. — Когда ты в обходе. Утром и ночью. Она думает, что ты не слышишь, потому что зажимаешь поле.

Марек смотрел на дочь. У него на скулах ходили желваки.

— Я слышу, — сказал он. — Я не хотел слышать.

— Тогда перестань зажимать, — сказала я. — Поле не спрашивает. Оно или есть, или нет.

Он поднял глаза. Я видела в них то, что он никогда не показывал стае — голую усталость человека, который держит дом и не знает, как его не уронить.

Я стояла у плиты на коленях, и колени у меня затекли, потому что я мешала отвар дольше, чем нужно. Передо мной стояли две банки — Линина и моя. Мне было тридцать без малого, и я впервые варила сон-траву не по своей книге, а по чужой, с чужого листа, на чужой плите, в доме, где меня не звали женой.

Мне было важно понять, в чем разница.

Я лизнула палец, макнула в Линин отвар, потом в свой. Вкус почти одинаковый, но у Лины чуть сильнее горечь пустырника, а у меня суше. Один и тот же корень, одна вода, разные руки. Лина сушила связку узлом на левом конце, я на правом. Марек посмотрел на узел и сказал вслух, что его жена вязала на левом. Я едва не сболтнула лишнее, что это не она, а я.

Я сняла отвар с углей, процедила через тряпицу в бутылку. Подписала: «Лина». Вторую банку подписала: «Таис». Две банки встали рядом на полке, и между ними осталась пустая щель, как для третьей.

За стеной Лучик заплакал во сне. Я подошла к нему, поправила повязку. Под повязкой кожа была горячей, но не красной. Я положила ему на лоб мокрый платок, нащупала пульс у виска. Ровный, но слишком быстрый. Ночной страх еще не отпустил.

Я вернулась к плите и достала рабочую тетрадь. Записала шестую строку: «Лина. Отвар по рецепту прежней хозяйки. Горечь чуть сильнее. Я сварила на правом узле». Под ней добавила: «Лина сушила на левом. Я не повторяю. Это не подмена. Это работа».

Мира подошла сзади, читать через мое плечо не стала, просто села рядом, обняла колени.

— Ты пишешь, — сказала она.

— Записываю, чтобы не забыть, — ответила я. — Если я забуду, я перестану отличать чужое от своего.

— А ты их различаешь? — спросила она.

— Теперь да, — сказала я. — Раньше не различала.

Она кивнула. Я видела, как она переваривает это, и видела, что ей не хочется спрашивать дальше. Я была ей благодарна. Дети альф быстро учатся не лезть в чужие швы.

В дверь постучали. Не альфа — Дора, без подноса, с ключом от сторожки на ладони. Я не сразу поняла, что это ключ. Просто железка на тесемке.