Я держала раму обеими руками. Ладони были холодные, дерево царапало кожу.

— Марек, — сказала я. — Ты сейчас стоишь у меня под окном. Ты не спал трое суток. У тебя на руке след от чужого когтя, дней пять. Ты отдал мне ключ от своей памяти. Ты первый раз в жизни попросил. Ты не умеешь. Я вижу.

Он молчал.

— Иди спать, — сказала я. — Я не лягу с тобой, пока дети не будут знать, что я не мать. И пока ты командуешь их снами через поле. Я сказала это и повторять не буду.

Он не ответил. Развернулся, ушел в дом.

Я закрыла окно, прислонилась к нему спиной. В кармане лежал медный ключ, холодный уже. На столе стояла кружка с третьим швом, почти ровная. В голове стучала одна мысль: он дал мне ключ от собственной памяти, не от лечебной. И я его взяла.

Я пересчитала склянки в лечебной три раза, прежде чем поняла, что ищу не ту. Мне нужна была не звериная мазь и не сон-отвар, мне нужен был чистый пузырек с пометкой «детский пот», и он стоял на верхней полке за связкой сухого зверобоя, выше моего роста. Я принесла табурет, встала на цыпочки, сняла. На полке остался прямоугольник пыли, ровный, как печать. Лина ставила пузырьки в одном порядке, строго по размеру. Ее порядок держался на полке как закон, и я разбирала его, чтобы собрать свой.

Пузырек был почти полный, темное стекло, пробка залита воском. Я сковырнула ножом, понюхала. Пот старый, но не тухлый, правильный, с примесью полыни и чего-то горького, как кора ивы. Лина собирала его, когда дети болели по ночам и плакали не просыпаясь. Я знала этот запах. Мой собственный пот в детстве пах иначе — сеном и страхом, потому что мать ушла, а мачеха пришла.

За стеной в доме кто-то ходил. Я слышала тяжелый мужской шаг по половицам, медленный, неровный. Марек не спал, хотя я только что приказала ему идти в кровать. Он не подчиняется словам. Он подчиняется молчанию, если оно пахнет правильно.

Я отставила пузырек, подошла к полке с тетрадями. Их было три. Первая — чистая, с закладкой из сухого листа. Вторая — исписана до середины, рецепты, дозировки, короткие пометки на полях: «Лучик — 3 капли, не больше», «Мира — перед сном, если воет». Третья — та самая, спрятанная под двумя другими, в кожаной обложке, без номера. Я нашла ее вчера, положила обратно. Сегодня взяла, потому что дали ключ. Ключ грел карман через ткань, как маленькая печка.

Я открыла третью тетрадь. Последняя запись была не про детей. Она была про меня.

«Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст. У нее школа, и она знает, что такое не кормить чужих за страх. Я видела ее на рынке. У нее руки те же, что у меня, и она их не отдаст, пока не поверит.»