— Это я? — спросила я.

— Это няня, — сказала она, не отрывая угля. — Она не мама. Она пришла.

— Откуда ты знаешь, что пришла?

Мира повела углем по стене, и тень за женской фигурой вытянулась, как живая.

— Она пахнет не как мама. Она пахнет как лес и снег. Мама пахла домом и дымом. А няня пахнет чужим домом, в котором будет жить.

Я посмотрела на рисунок. Тень шевельнулась, будто искала, куда встать.

— Мира, — сказала я. — Я не уйду. Я буду здесь до зимы. Я буду учить вас рисовать, и я не стану вашей мамой. Я обещаю.

Мира подняла голову. Глаза были серые, как у отца, но сухие.

— Я знаю, — сказала она. — Я нарисовала, что ты не мама. Папа не понял. Он увидел тень и решил, что это ты.

— А это не я?

— Это то, что он о тебе думает. Не ты. Он думает, ты его. А ты — нет.

Я положила руку ей на плечо. Она не сбросила, но и не прислонилась. Это был ее способ сказать, что она меня слышит.

За стеной послышались тяжелые шаги. Марек шел по коридору к кабинету. Он не спал. Он услышал, что пришли из круга, и пошел к ним сам. Впервые не через меня.

Я осталась сидеть на полу рядом с Мирой. Рисунок на стене медленно остывал, тень перестала двигаться и застыла, как силуэт на старой фотографии.

Я услышала, как закрылась дверь кабинета. Не хлопнула — он никогда не хлопал — а встала на место тяжело, как будто к ней привалили что-то. Марек вошел к самкам один. Без меня. Это было ново.

Я встала с пола, вытерла руки о передник и пошла на кухню. Не в кабинет, не подслушивать, а ставить чайник. Дора сидела у стола, перебирала крупу, лицо серое.

— Они в кабинете, — сказала я. — Я слышала.

— Слышала, — ответила она, не поднимая глаз. — Он сам пошел. Впервые за год.

— Что им нужно?

— Чтобы ты ушла до приезда Ирмы. Чтобы он подписал договор на новую истинную из круга. Чтобы дети ночевали у самок, пока ты будешь в сторожке.

Я поставила чайник на плиту, насыпала сушеной мяты в глиняный чайник.

— Он не подпишет, — сказала я.

— Он не подпишет сегодня, — сказала Дора. — А завтра подпишет, когда они приведут бумагу с печатью совета. Ты же знаешь, как у нас: печать сильнее альфы, если за ней старейшины.

Я знала. Я выучила это в своей школе, когда совет закрыл мою школу одной печатью и тремя подписями, которых я никогда не видела. Я знала, как пахнет бумага, на которой написано «решено», и как пахнет воск, когда его плавят для печати на чужой судьбе.

Из кабинета донесся голос. Не его — самки. Слова я разбирала плохо, только интонацию: мягкая, с придыханием, как у торговки, которая уговаривает купить гнилое яблоко. Потом второй голос, старшей, ниже, ровнее. Потом тишина. Потом его голос. Я не слышала слов, но услышала, как он ударил ладонью по столу — один раз, не сильно, а так, чтобы бумаги разлетелись.